Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Чем дальше...

Чем дальше, тем сложнее сохранять оптимизм как средство выражения надежды на естественное изменение к лучшему. Тем меньше остаётся места, для расчётов на что-то... рациональное и вообще антропосоразмерное, что ли.
Но зато какие перспективы открываются для веры! Кроме неё ничего уже и нет, и ничто ей больше не мешает, не перебивает её в качестве альтернативы. Разве что желание крепко выругаться...

Люди? Только Господь!

Бог! Даже если Он и оставит одного человека или целый народ, не сделает это напрасно.
Верующий -- это когда заходишь на кладбище и видишь много-много плюсиков. Самых разных форм и размеров.

light.png

Два меча


  • «Тогда Он сказал им: но теперь, кто имеет мешок, тот возьми его, также и суму; а у кого нет, продай одежду свою и купи меч; ибо сказываю вам, что должно исполниться на Мне и сему написанному: и к злодеям причтен. Ибо то, что о Мне, приходит к концу. Они сказали: Господи! вот, здесь два меча. Он сказал им: довольно (…) Бывшие же с Ним, видя, к чему идет дело, сказали Ему: Господи! не ударить ли нам мечом? И один из них ударил раба первосвященникова, и отсек ему правое ухо. Тогда Иисус сказал: оставьте, довольно. И, коснувшись уха его, исцелил его». (Лк.22:36-38, 49-50)

Сегодня после пассии заговорили с отцом дьяконом на тему этих слов. Я не знаю, что из нашего разговора вынес о. Роман, но… я решил написать пост. Он будет некоротким, как обычно. Сначала мы поговорим об этих самых двух мечах, а потом… в общем, обо всем по порядку.



1.
Одно важное замечание, без которого нам, как мне кажется, не понять «интриги» текста: право носить меч или любое иное боевое оружие – это сословная привилегия, которой не обладали простые рыбаки и плотники. Незаконное ношение оружия всегда и везде было преступлением. Поэтому только если учесть этот нюанс нам станет понятна атрибуция Иисусом в Свой адрес пророчества «и к злодеям причтен» (Ис.53:12): обзаведясь «холодняком», Он и группа Его учеников становились преступниками. Можно и нужно спорить о том, что означают эти мечи, с какой целью они были приобретены, и что в целом имел ввиду Господь, но неоспоримым является то, что перед Ним по Его повелению на самом деле положили два меча – не духовных, не душевных или еще каких-нибудь сувенирных, а самых настоящих боевых!

Я хотел бы обратить внимание на слово «довольно», которое в процитированном отрывке встречается дважды. Два меча – «довольно». Отсекли ухо рабу – тоже «довольно». Если это слово употребляется в одинаковых смыслах (это не факт), то что получается? Два варианта:
    а) Для тех целей, для которых Господь велел купить мечи, две единицы хватит. Больше и не нужно. А само отрезанное ухо – это тоже достаточная мера или даже цель, сверх которой ничего не требовалось, и для которой двух мечей на самом деле хватило с лихвой. Чудо исцеления Малха было запланированным эпизодом гефсиманских событий, найти вероятный смысл которому при наличии соответствующих навыков не так сложно.
    б) Если Господь слово «довольно» использует в смысле «прекрати, не делай этого» и тем самым вообще запрещает использовать меч и даже отсеченное ухо считает не достаточным, а избыточным и запрещенным, то тогда и «довольно» применительно к мечам означает «Прекратите, вы что! Уберите это немедленно!». Т.е., Иисус Христос выражался фигурально, но его поняли буквально – т.е., неправильно.

И перед тем, как перейти к святоотеческому пониманию «двух мечей», позволю заострить ваше внимание на историю с отсеченным ухом.
Видимо, речь идет не просто о неудавшемся покушении на жизнь «лица при исполнении» - типа, один из апостолов промахнулся и попал по уху, нет! Раб (слуга, посланник, уполномоченное лицо) первосвященника (кстати, Малх от др. евр. מלך, «мелек» – «царь», что символично в свете дальнейшего) с большой вероятностью сам был священником. Только те из священников могли приносить жертвы, кто среди прочего не имел физических недостатков в виде уродств или утраченных частей тела (см.: 21 главу Левит). Поэтому, желающему «вывести из строя» иудейского священника достаточно было отрезать ему ухо. Пример подобной разборки, подтверждающий мои слова, мы можем найти в Тосефте, где повествуется о том, как фарисей рабан Йоханан бен Заккай (сын евангельского мытаря Закхея, как я писал об этом ранее) отрезал ухо первосвященнику-саддукею, желая не допустить его тем самым до сожжения рыжей телицы (см.: Пара, 3:8). Раввины раввинами, но в Новом Завете жертва рыжей телицы считается прообразом жертвы Христовой; сам Апостол Павел сравнивает пепел рыжей телицы с кровью Христа (Евр. 9:13, 14). В так называемом «Послании Варнавы» рыжая телица (сжигаемая вне стана) однозначно связывается со Христом через сопоставление фраз из Евр.13:12-13 «Иисус, дабы освятить людей Кровию Своею, пострадал вне врат. Итак выйдем к Нему за стан» и «выведет её вон из стана» из Чис.19:3. В свете этих деталей «история с ухом» на самом деле становится очень содержательной.

2.
Итак, что там с двумя мечами? Спойлер: этот образ понимать можно как угодно, но только не в смысле призыва/готовности к восстанию или иного вида вооруженному сопротивлению или давлению.
Св. Амвросий Медиоланский делает предположение, что два меча означают указание на наличие имеемой возможности к сопротивлению, от которой Христос сознательно и добровольно отказывается в пользу ненасилия. Христос не просто беспомощная жертва обстоятельств, у Него была возможность сопротивления (его люди были вооружены, да и «более чем двенадцать легионов Ангелов» всегда в боевой готовности №1 (Мф.26:53). После этого Амвросий полностью уходит в аллегоризм мечей: «Возможно, один из них — меч Нового, а второй — Ветхого Завета, которыми мы вооружаемся против козней диавольских». Ну да, ну да. Время у Христа было как раз для таких аллегорий…

В подобным образом понимает это место и преп. Ефрем Сирин. «У кого нет меча своего, пусть купит, себе меч», — сие сказал, дабы научить смирению… Не только тогда, когда у нас нет подобного рода вещей или когда не можем иметь (их), мы должны воздерживаться от них, но еще менее должны пользоваться ими и тогда, когда имеем их и они готовы, как меч, находящийся в твоей руке». Т.е., смирение, это когда у тебя есть возможность «быть гордым», но ты от нее отказываешься. Какая тебе польза в том, что ты не мстишь и «смиряешься» тогда, когда у тебя и нет никакой возможности отомстить? Ведь тогда ты просто смиряешься с отсутствием этой самой возможности, а это другое. И преподобный подмечает так же, что ни о какой войне речи не шло даже гипотетически: речь шла лишь о возможности дать вооруженный отпор в конкретном месте и в конкретное время, иначе бы два меча было недостаточно. Технически это могла быть только одна локальная драка. «И дабы ясно было, что ради увещания, а не по причине войны завел речь о мечах, (для сего) прибавил: «довольно двух». Ведь если бы говорил это о борьбе, то всем надлежало бы взять оружие. Сказал (же) это потому, что среди Иудеев были такие, которые жаждали меча и крови подобно двоим из них (Иакову и Иоанну)».

Святитель Иоанн Златоуст тоже трактует наш фрагмент так, что бы мы уразумели, что ни о каких глобальных революциях и восстаниях речи не шло. Ведь два меча – это мало и смешно. Для полномасштабных боевых действий «нужно много мечей и к ним доспехи и щиты». Причем тут мечи тогда? «Чтобы тем самым сказать, что им угрожают козни иудеев». Самое непонятное объяснение, если честно. Призвать купить мечи, одобрить покупку двух и после запретить ими пользоваться – и всё для того, чтобы «просто предупредить»? Такое странное и экзотическое предупреждение получилось – по всему видно, что Христос не искал легких путей и любил предупреждать учеников именно ребусами и квестами. Проще нельзя было? Ну типа, просто: «Друзья, у меня для вас плохая новость…»?

Ефимий Зигабен видит в словах Христа призыв быть готовыми защищаться, «поскольку приходят такие козни, каких еще не было», правда, из последущих событий следует, что Господь почему-то не хотел защищаться именно мечами. Тогда к чему это оружие? Ефимий предполагает, что призыв купить мечи… «Относится к Иуде. Ведь только он имел мешок, будучи порабощен сребролюбием. И наконец, ему повелевается взять и суму, то есть, заботиться о самом себе, поскольку он уже отторгся от Божественного промысла».

Св. Кирилл Александрийский в разбираемом нами фрагменте видит призыв ко всем, кто имеет собственность земле Израильской, собрать свои пожитки и бежать прочь, а тот, кто не может позволить себе иммиграцию из-за бедности, тот должен продолжать жить здесь, но быть готовым бороться за свою жизнь: «отныне вопрос со всеми, кто остается в Земле Израиля, будет не в том, обладают ли они чем-либо или нет, а в том, смогут ли они дальше существовать и сохранить свою жизнь. Ибо война постигнет их так стремительно, что ничего ей нельзя будет противопоставить». Ничто невозможно будет сохранить на потом, «на мирное время», поэтому всё должно быть потрачено в борьбе.
Авва Пимен говорил: «В Евангелии написано: кто имеет ризу, да продаст ее и купит меч, то есть кто живет в удовольствиях, тот должен оставить их и избрать тесный путь». Т.е., призыв купить «купить меч» - это как призыв «потуже затянуть пояса». Получается, это лишь фигуральное выражение. Совсем не обязательно себя душить ремнем на самом деле. Ученики таки купили мечи? Ну, что тут сказать? Хорошо еще, что они не продали одежды и не пошли голыми.

3.
Образ двух мечей на века оказался очень вдохновляющим и перспективным. Эта метафора оказалась значимой в формировании концепции «двух истин» (двойственной истины) и прочих форм средневекового бинарного коррелятивного мышления (естественное и сверхъестественное Откровение, Ветхий и Новый Завет, Священное Писание и Священное Предание, вера и разум, вера и добрые дела, естественная теология и теология откровения и пр.).

Но самое занимательное развитие наш образ получил в теории «двух мечей», сформировавшейся на Западе не без влияния блаженного Августина (его «два града»). Согласно этой теории светская и церковная власть – это и есть два меча, притом церковная власть «несколько больше» светской, что, якобы, проистекает из ее сугубой ответственности: поскольку на Страшном Суде духовные властители должны будут держать ответ и за королей. А короли, типа, не будут отвечать за то, что они (с)делали с Церковью и народом Божиим. Как же!
Эта теория на Востоке была воспринята как ужасная ересь, но по другой причине: и не только потому, что легла в основу концепции первенства Римского епископа, а прежде всего потому, что де-факто оспаривала первенство Римского\Византийского императора в Церкви и над ней.
Западная традиция противопоставления церковной и светской власти, сформировавшееся в границах концепции «двух мечей», сначала преследовала цель эмансипации Церкви по отношению к государству(ам), но позже превратилась совокупность средств, не только сдерживающих произвол и злоупотребления государства, но позволяющих и обеспечивающих возможность политического и экономического манипулирования государственностью уже со стороны Церкви через право признания и непризнания светской власти и освобождения подданных от присяги «плохому тирану».
Концепция «двух мечей» послужила одной их причин формирования в Новое время теорий общественного договора и актуализации вопроса о возможном ограничении полномочий правителей, их смещения и «назначения». Логика развития теории «двух мечей» приводит к очень интересному результату, который однажды будучи достигнутым в некоторых регионах, стал стандартом, пусть и не выполнимым, для всех – даже там, где об этом нельзя было даже заикнуться.
«Во время оно» средневековые схоласты опять вернулись к разбираемому нами тексту Евангелия, но не для того, что бы оспорить святоотеческое его понимание, а для того, чтобы задать следующий вопрос: если Христос отказался как от локального сопротивления, так и от идеи национальной освободительной войны, то значит ли это, что всегда и везде мы также должны отказываться от употребления оружия? Полный пацифизм был очевидно ошибочен и до поры до времени не требовал слишком глубинных обоснований: воевать «за родину» против внешних врагов можно и нужно, поддерживать внутренний порядок в стране – тоже. Ведь взявший в руки меч должен погибнуть именно от меча (см.: Мф.26:52), который возьмет кто-то другой. Но вот как быть с «правом на восстание» и вооруженное сопротивление власти - имеется ли оно у людей? Есть ли ситуации, когда вопрос апостолов «не ударить ли нам мечом?» становится актуальным?

Вы удивитесь, но западные богословы на этот вопрос отвечают «да». У народа есть право на восстание. Иоанн Солсберийский (XII в., любимый некоторыми русскими туристами шпиль в Солсбери еще не построили) писал: «Убить тирана не только законно, но и правильно и справедливо». Восстание возможно по той же причине, по которой возможно вообще вооруженная борьба: разницы между внешними и внутренними “гражданскими” войнами достаточно условны и не принципиальны для решаемой задачи: справедливость и несправедливость не делятся границами государств, ведомств, сословий, классов – эти границы вообще не имеют никакого отношения е Евангелию. Кстати, Иоанна Солсберийского цитирует Ф. Кастро в своей заключительной речи «История меня оправдает», произнесённой им в 1953 году на судебном процессе о штурме казарм Монкада, где он был обвиняемым.

Фома Аквинский (XIII в.) был не только согласен с таким выводом своего славного предшественника, но развил его дальше: если действия правителя отклоняются от воли Божьей, то они противоречат интересам Церкви, и подданные вправе оказывать этим действиям сопротивление. Но неповиновение является правомерным в двух случаях: когда повелевается то, что противно повелению Божьему, и когда повелевается то, на что не простирается власть правителя (например, на область религиозного). Народ может свергнуть правителя и даже его убить – возможность этого обосновывается в категориях причинения вреда в крайней необходимости и права на защиту со стороны общества.
Есть еще важное дополнение, ограничивающее диапазон допустимости восстания: восстание должно принести больше пользы, чем вреда. Ангельский Доктор причудливо отождествляет интересы Церкви и восставшего общества – восстание тем самым implicito становится возможным и даже желательным, когда это совпадает с интересами Церкви. Но нужно понимать, что еще блаженный Августин показал, что государство без справедливости – это просто банда, управляющая большой территорией: у пиратов тоже есть свои острова, иерархия, казна и «законы».

4.
Начиная с века так XV-го в рамках формирования естественной теологии и естественного права, а также в общем русле секуляризации культуры концепция права народа на восстание несколько изменяется. Там много всего интересного (просто огромная тема!), однако это уже не очень связано с нашими «двумя мечами», хоть развивается с переменным успехом до наших дней – даже в Преамбуле Всеобщей декларации прав человека право на восстание определяется как «последнее средство против тирании и угнетения». Замечу лишь, что в недрах Реформации созревает идея права на сопротивление (протест) уже и в адрес церковной власти, что, собственно, и предопределяет начало протестантизма. Этот проест происходит как по линии доктринального сопротивления Риму, так и по линии сопротивления политической. Церковь, претендующая либо на власть, либо на дружбу с властью, создала монстра, которого приручить невозможно: все кровавые богоборческие революционные события Европы могут быть проинтерпретированы как сведение к абсурду теории «двух мечей»: если настала очередь Церкви быть врагом обществу\государству, то что еще с ней остается делать, как не убить?
Но вместе с продолжением развития доктрины права на восстание в рамках европейского дискурса, происходит и её ревизионизм и даже попытка снятия. Как компромисс – возникновение теорий ненасильственного сопротивления власти. Их можно насчитать с десяток, наверное, но самые известные, это учение Л.Толстого, М.Ганди, и М.Л.Кинга (не путать со Стивеном). Общее, хоть и по-разному выводимое, у них: публичное обличение и пассивное неповиновение властям, несотрудничество, неучастие, мирные забастовки, свертывание деловой активности, отказ от уплаты налогов и пр.) Христос не воевал с властями – Он просто… был не согласен с ними и предложил такие сценарии дальнейшего развития событий, что от Его гонителей, а после и притеснителей Церкви не осталось ничего. Вроде, и сопротивление есть, и право на восстание, но в то же время меч (или даже два) покоится «в своем месте» (Мф.26:52). Насчет цельности ушей – не уверен. Они таки отваливаются, но уже сами…

5.
По понятным причинам проблематизация сменяемости власти и права на бунт была невозможна на Востоке, где Церковь осталась имперским министерством, в котором портфели раздавал сам император. Там не сложилась необходимая для этого система противовесов. При чем такое положение дел сохранилось и при турецком владычестве, и не только.
Читаешь иногда про всякие «симфонии» и однажды понимаешь, что дальше уже не можешь, потому что весь монитор начинает покрываться елеем и становится ничего не видно: сплошная идиллия и мимими. Но при этом в реальности картина на Востоке была местами еще куда более «интересной» и совсем не такой, как ее рисуют православные пропагандисты.
Византия, унаследовавшая древнюю римскую традицию выборности (!) императора, что являлось в этом отношении прогрессивным исключением среди прочих средневековых государств. Однако результатом правовой неопределённости вопроса престолонаследия стало высокое число государственных переворотов, которых за 1058 лет существования государства историки насчитывают аж 65 (то есть, в среднем каждые 16 лет). Только 34 императора за всю историю Византии умерли своей смертью. Казалось бы, ради собственного же спасения императоры должны были что-то придумать, но, по-видимому, эти риски для них были приемлемыми, а сами граждане относились к такому как к естественному порядку вещей: всадники иногда разбиваются, императоров иногда убивают, моряки иногда тонут… Как писал немецкий византинист Ханс Георг Бек, «Приход к власти в результате переворота не рассматривался византийцами как нечто чрезвычайное, но как акт, имеющий конституционное значение». Это такая странная форма выборов: кто победил, того народ\Бог и выбрал, если б не выбрал, то не победил бы. Бунт – это тоже своего рода «предложение граждан» и «рука Бога», но только если он удался, разумеется. Здесь никто не обосновывает право на восстание, поскольку никто не оспаривает право захватившего власть, и никто не сожалеет о проигравших (обычно больше некому это делать). У меня возникли параллели с неопротестантским учением о благословении богатством: только тут у кого власть, тот «избран» и того «любит Бог»…


Церковь при такой текучке императорских кадров на Востоке никогда не призывала к свержениям или убийствам тиранов и даже в теории не рассматривала, «не обосновывала» этот вопрос – если что-то не устраивает, то лучше терпеливо ожидать на берегу реки, а потом и на похоронах не сказать лишнего, ибо кто знает, как оно будет дальше. Это на Западе легко философствовать: не пошли дела, например, в Англии – получил кафедру во Франции (как тот же Иоанн Солсберийский), а на Востоке бежать некуда: тут мир тесен, и все друг друга знают.
Да есть ли смысл что-то «обосновывать» вообще? С одной стороны и так все понятно интуитивно, а с другой – еще в 514 году до н.э. в деле об убийстве Гиппарха Афинского было обосновано право на тираноубийство. Одна проблемка: как отличить тирана от нетирана? Но и она не большая: кого убили, тот и тиран. Всё просто. Где просто — там ангелов со сто, а где мудрено — там ни одного.

В общем-то вот такая получилась история про «два меча». Мир тебе, осиливший!

Это другое

Я тут рецензировал один документ по проблеме ЭКО и, работая с литературой, опять обнаружил в Сети призыв уважаемого о. Дмитрия (Першина) усыновлять детей вместо ЭКО…
Помнится, что давно хотел сказать, но всегда откладывал. Но теперь точно скажу.



Мы так много говорим об этике, что постепенно забываем, о чем говорим. Согласно одному из основных деонтологических принципов, человек не может быть средством – он может быть только целью всякого нравственного деяния. Нельзя усыновлять ребенка «вместо» кого бы то ни было или чего бы то ни было. Нельзя использовать ребенка для решения своих проблем. Но, в первую очередь, нужно иметь огромное желание послужить именно самому ребенку. Усыновление – это не альтернатива, не замена возможности иметь своих детей, так же, как и монашество – не замена браку (ну типа, раз меня бабы не любят, то пойду в монастырь). Оно не является способом обмана инстинктов и прочих иррациональных сил человеческой природы. Это другое. А разочарование в одном не есть признак призвания к другому. Да и сами по себе эти «иррациональные силы» – не так уж и глупы, чтобы их можно было так запросто обвести вокруг пальца. Тому, кто этого не понимает, я рекомендую воздержаться от усыновления. Иначе он будет удручен, застигнут врасплох, а то и вовсе разочарован в свете внезапно постигших его скорбей: к уже имеемой проблеме он просто прибавит еще одну и не факт, что меньшую. Старая боль, заглушенная новой, все равно даст о себе знать – хотя, я не могу настаивать на том, что так оно будет во всех случаях, конечно, но...
Собачку себе заведите, если вам одиноко. Или займитесь исихией, спортом, блоггерством или еще чем, если совсем не знаете, куда себя девать. Все равно усыновление? Супер! Но тогда работайте над правильностью своей мотивации…

Заранее соглашусь с тем, что все человеческие взаимоотношения можно свести к теме использования другого. Мою мысль, как и всякую правильную, можно свести к абсурду.

Люди с мрачными лицами


  • «Также, когда поститесь, не будьте унылы, как лицемеры, ибо они принимают на себя мрачные лица, чтобы показаться людям постящимися. Истинно говорю вам, что они уже получают награду свою. А ты, когда постишься, помажь голову твою и умой лице твое, чтобы явиться постящимся не пред людьми, но пред Отцом твоим, Который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно. Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут, но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут, ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше» (Мф.6:13-21).


Господь называет лицемерами тех, кто поститься напоказ – для того, чтобы окружающие заметили их праведность. Лицемер – это тот, кто хочет казаться тем, кем не является. Но в тексте, по-видимому, речь идет о постящихся, то есть, о людях, которые выдают себя за тех, кем являются: они постятся и иногда строго. Здесь легче предположить, что Господь осуждает строгость постов некоторых – по той же логике, по которой Он осудил и тех, кто многословно и долго молится (см.: Мф.6:7, Лк.20:47). Тогда почему же людей с мрачными лицами Господь называет лицемерами? А потому, что некоторые люди религиозным поведением пытаются достичь нерелигиозных целей: вместо стяжания славы Божией и благодати Духа Святого, они ищут респект и уважуху в славе человеческой. Лицемерие в том, что они за религию выдают то, что таковой не является. Спортсмены и балерины – они ж тоже постятся.
Такие лицемеры обкрадывают себя сами: вряд ли можно Богу предъявить ожидание благодарности за те усилия, за которые они уже получили награду, разменяв свои «дивиденды» на все то, что может съесть ржавчина, сточить тля, и что может просто-напросто забыться среди людей или даже выродиться в свою противоположность. Обнал ценности через ее конверт в цену. По справедливости ни за что не наказывают и не вознаграждают дважды, а человек сам выбирает, когда ему заявить свои претензии на признание и славу. Знаете, это как не вовремя продать за гроши те акции, которые позже будут стоить миллиарды – история знает такие примеры… Речь здесь идет не только о чем-то таком уж совсем «животном» – даже у радикальных аскетов есть свои «фишечки», и земная слава иногда касается вещей вполне себе нематериальных и даже возвышенных. И осуждаемые Христом лицемеры претендовали на лавры не только и не столько за размер своих имений.

Нельзя исключать и такое понимание лицемерия постящихся напоказ: люди в пост нередко надевают мрачные личины внешне, но внутри, «в душе», у них царит не состояние скорби и покаяния о своих грехах, а все тоже буйство адского хохота – они сменили только внешность (но сменили!), как мы меняем облачения, например, а реального переживания у них нету, а если и есть, то не о том: о комарах, а не верблюдах (см.:Мф.23:24). Люди думают о таких постниках, как о праведниках, но те лишь умело скрывают свои преступления за своими духовными практиками. Это и есть лицемерие. Печальный волк все равно остается волком, даже если вы его запрете в теплице с клубникой, как и помытая свинья – свиньей, даже если вы ей повяжете черный постный платочек (дисклеймер: упоминание волков и свиней является поэтической метафорой и не содержит в себе оскорбления этих сущностей и не является основанием для исков со стороны защитников их прав; все персонажи вымышлены, и сходства со знакомыми вам людьми случайны).



А как бы Господь сказал о тех, которые не постятся, но при этом хотят явить себя постниками, чтобы получить награду и уже не свою, а чужую, на которую они ни при каких толкованиях не имеют права? Я имею ввиду тех, у которых «ни внутри, ни снаружи», ни в душе, ни за душой, и которые защищают и оправдывают себя тем, что осуждать их – это грех, а хвалить их и восхищаться ими – добродетель.
Где окажутся сердца тех, у кого вообще нет никакого «сокровища» - вообще ничего такого, что могло бы стать преимуществом не только на небе, но и на земле? Ведь всегда полно тех, о которых говорят, что они «ни Богу свечка, ни черту кочерга». Бездари от слова «совсем», перед которыми даже не стоит вопрос как и когда потратить свои условные бонусы, потому что таковых просто-напросто нет. Вот есть нищета духа, за которую обещано Царство Небесное (см.: Мф.5.3), но есть и такая духовная нищета, бездуховность, которая вообще не знает ценности, но судит только о цене. Или о стоимости. И мало того, что часто у таких дальше разговоров реально дело не заходит, так еще их личная несостоятельность, скудость и ущербность неудачника выдается ими самими за такой особенный собственный подвиг. Но быть унылым экскрементом – на самом деле, не заслуга, а посему не стоит тешить себя напрасными надеждами.

Евангельские идеалы настолько высоки, что часто даже негативные примеры Священного Писания для нас оказываются недостигнутыми: они словно указывают нулевую точку базовой морали, в то время как нам иногда приходится обнаруживать себя в глубоком минусе.


Имеет ли значение размер?


  • «Взглянув же, Он увидел богатых, клавших дары свои в сокровищницу; увидел также и бедную вдову, положившую туда две лепты, и сказал: истинно говорю вам, что эта бедная вдова больше всех положила; ибо все те от избытка своего положили в дар Богу, а она от скудости своей положила все пропитание свое, какое имела» (Лк.21:1-4).

А еще этот евангельский фрагмент обращен к так называемым «маленьким людям», которые в оправдание своего бездействия или даже противодействия по отношению к заповеди Божьей, благу, долгу и собственной совести говорят, что они «одни ничего не могли сделать», что «от них ничего не зависит», «ну, вы же понимаете» и пр.
Апостол говорит: «Иная слава солнца, иная слава луны, иная звезд; и звезда от звезды разнится в славе» (1Кор.15:41). Т.е., объективно у нас у всех разные возможности – как в количественном, так и в качественном отношении. Каждому Господь определил своё и каждый своё себе выбрал. И что очень важно: каждый хорош и в определенном отношении незаменим именно на своем месте. Пехотинцы существуют не потому, что у правительства не хватило денег на больше танков: пехотинец хорош именно как пехотинец, и при определенном раскладе без пехоты танки быстро превращаются в груды металлолома.


"Две лепты бедной вдовы" - Фреска. Толгский монастырь, Ярославль, Россия.

Вполне реально, что, если сравнивать с кем-то, в абсолютных цифрах жертва «маленького человека» может показаться небольшой. Но Господь, видя сердце человека, оценивает не абсолютно, а относительно возможностей – не других, а самого человека. Ведро может быть почти пустым, а наперсток – переливаться через край. Господь и не ожидает от «маленького человека» ничего такого, что не свойственно его скиллу, и рассчитывает пусть и на две лепты, но чтобы они появились в нужное время в нужном месте.
Жертва нужна прежде всего самому жертвователю, раскрывающему себя в любви. Бог и не планировал стать богаче – ни от двух лепт, ни от двух миллионов. Но Он примет и то, и это – если и то, и это суть дело милосердия. Он не гнушается двумя лептами, но может не принять два миллиона. И на самом деле, две лепты – это разговор не о минимуме, а о максимуме.

Очень жалко выглядит «толстосум», который жертвует две лепты – потому, что он тоже «как все» и не чувствует на себе изрядной ответственности. И жалок он не тогда, когда лицемерно отдает свои миллионы с чувством торжества над другими толстосумами, а когда жертвует... три лепты – с торжеством над жертвой вдовы.
И здесь образ евангельских отрицательных персонажей может оказываться недостижимо высоким для сегодняшнего дня: эти богатые хоть соревновались между собой в размерах своей благотворительности (пусть и напоказ, но творимой), а не в размерах яхт и бюста секретарш. Далеко не на каждом приходе есть такие спортсмены! :)

Но, все же, правильно понятым этот сюжет будет только тогда, когда вы сможете заметить, что он не про вдов и богачей, а про вас.

Благо народа

Сегодня день памяти святителя Фотия, патриарха Константинопольского.

Некоторые считают, что в законодательном сборнике «Эпанагога», который был составлен при его участии, концепция «симфонии» нашла свое окончательное завершение. Утверждение в целом спорное, но одно несомненно: Фотий сделал все, что мог, для того, чтобы не только разграничить полномочия императора и патриарха, но и для того, чтобы ограничить и власть самого императора.
Святитель настаивал на том, что власть императора должна быть ограничена только границами царства и государственными делами, к коим не стоит относить жизнь Церкви. Патриарх Фотий не скупится на различные комплименты земным владыкам, многие из которых современному читателю могут показаться подобострастными, но за всеми этими византийскими превыспренностями нужно видеть главное: святитель от лексики обожествления и раболепия уходит в сторону банального бытового любезничания и дипломатического заискивания. В его видении светская и церковная иерархии едва ли не впервые предстают как что-то «разное», неподчиненное друг другу и, может быть, даже что-то равное – «при прочих равных», разумеется. Ну, или просто несравнимое…

Святитель считает, что даже и в своем чисто светском правлении абсолют светской власти ограничен соображениями блага народа, поскольку именно народное благо – причина и цель существования светской власти, без чего она рискует потерять свои права и перестать быть властью.
Император не только не выше соборов, но он еще и не выше если не самих законов, источником которых он является, то каких-то общих условий осмысленности существования самого закона, его базовых неизменяемых принципов: в первую очередь, справедливости. «Сам закон является истинным василевсом, он выше самих василевсов, причем василевсов не каких-нибудь, но весьма почитаемых и воспеваемых из-за приверженности православию и правосудию». И вообще: «Закон - это общезначимое распоряжение, решение мудрых мужей, общий договор граждан государства» (цит. по о. Н. Болоховскому). Т.е., в определении Фотия присутствует видение закона как общественного договора, преследующего свою главную цель: мир и счастье граждан. Видать, и сам институт власти императоров – результат этого общественного договора, гения народной мудрости. А вот церковная власть – нет, она от Самого Христа. Об учении Эпанагоги о власти патриарха мы скажем отдельно.

Фотий стремится максимально возможным образом исключить насилие из арсенала средств утверждения государственной власти. Нельзя народ сделать счастливым насильно. То, к чему можно принудить только силой – является ли оно благом народа или же чем-то вожделенным для самого государя? Правильное управление основано на разумных методах, которые должны опираться на естественное стремление народа к своему благополучию. Лишь та власть становится привлекательной для народа, которая в своих действиях очевидно преследует всеобщее благо. Государство – оно, получается, для народа. И император, стало быть, тоже...
Как пишет, о. Филипп (Рябых), «В связи с методами осуществления власти Фотий делает очевидное разграничение между правильным использованием власти и неправильным. Неправильное применение власти патриарх называет тиранией, а правильное – царское и законное правительство. Первое, что отличает тиранию – это отношение к обидам. Мудрый правитель человеколюбиво относится к обидам в свой адрес, но активно борется с обидами, причиняемыми обществу… для Фотия проявление жестокости свидетельствует о непригодности правителя. Он противопоставляет таким действиям убедительность слов, последовательность в действиях и взыскательность к собственному поведению. Насилие является крайней мерой... Принцип человеколюбия в государственной деятельности означает для Фотия не только заботу о нравах народа и практику «мягких» методов управления, но и попечение о социальном и экономическом благополучии членов общества. Патриарх советует проведение социального курса, ориентированного на благосостояние подданных. В немногих советах патриарх затрагивает вопросы имущественных отношений в государстве и распоряжения богатства. Критикуя государство Платона… [его «аристократию» - S.L.], он противопоставляет ему справедливоархию»…

Тут много всего интересного можно написать! Но как по мне, так это совсем не завершение «симфонии», а ее ограничение и попытка демонтажа, а если и нет, то только потому, что само название «симфония» больше подходит учению Фотия, чем идеям Юстиниана. Концепция Юстиниана по своему существу не была симфонией (диафонией властей церкви и государства), не предполагала никакого «консонанса» светской и духовной власти, а являла собой лишь их «унисон» или в лучшем случае «октаву», где Церковь автоматически отсчитывала свою «партию» вслед за императорской на восемь ступеней ниже. И чем лучше предстоятель Церкви, тем меньше был delay… В принципе, Церковь вообще молчала, а только внимала и при редком наличии возможности пыталась робко заказывать музыку.
Но в случае с учением свт. Фотия мы имеем совсем другое дело! Правда, только с учением. Реалии его эпохи были какими-то... не такими…

Поскольку демократия – это власть народа, а народ – это вы, то… храните себя от «обид» – аффектированной ненависти. Это удаляет от справедливости, т.е., от власти в ее подлинности. Вот такая вот эпанагога, друзья...

Вы – Боги?


  • Псалтирь 81, псалом Асафа. "1 Бог стал в сонме богов; среди богов произнес суд: 2 доколе будете вы судить неправедно и оказывать лицеприятие нечестивым? 3 Давайте суд бедному и сироте; угнетенному и нищему оказывайте справедливость; 4 избавляйте бедного и нищего; исторгайте [его] из руки нечестивых. 5 Не знают, не разумеют, во тьме ходят; все основания земли колеблются. 6 Я сказал: вы - боги, и сыны Всевышнего - все вы; 7 но вы умрете, как человеки, и падете, как всякий из князей. 8 Восстань, Боже, суди землю, ибо Ты наследуешь все народы".



На иллюстрации: "Страшный Суд", фреска, фрагмент. Церковь Воскресения, Подгорица, Черногория.

Традиционно полагается, что богами здесь названы судьи, что свидетельствует о том, что они судят от Имени Бога. Как говорит блаженный Феодорит Кирский, «в подлинном смысле судия есть {только} Бог, но и людям дает власть судить; то, кому вверено сие, как уподобляющиеся в сем Богу, наречены богами. Но тех, которые не праведно судят, и весов суда не держат неуклонно, правдивый Судия обличает здесь, и предвозвещает будущий Свой правдивый суд».
Свт. Иоанн Златоуст: Потому и теперь пророк назвал богами начальников народа, о которых и Моисей говорил: «судей не злословь и начальника в народе твоем не поноси» (Исх. 22:28). Тех из них, которые говорят истину и избегают лжи, которые блюдут достоинство пророка ли, священника ли, или вождя, Бог удостаивает такой части, что, как говорит псалмопевец, становится в их сонме; тех же, которые поступают недостойно полученной ими чести, судит «среди», т.е. пред лицом всей твари лишает их достоинства и чести и подвергает позору за то, что они, поставленные начальствовать, сами подчиняют себя нечестию. Таких начальников пророк далее с одной стороны порицает, с другой – увещает».
Свт. Григорий Двоеслов учит, что «каждый избранный… или постановленный для показания примера правды, может быть наименован богом, но среди всех, потому что он бог наименовательно (т.е. в переносном смысле).
В принципе человека по той же причине можно назвать богом, по какой мы его называем и судьей – и то, и другое в одинаковой степени является теоморфизмом: метафорической атрибуцией человеку божественных свойств, которая, с точки зрения св. Паисия Святогорца, может быть и выражением отношения реального подобия, т.е., уподобления Богу.

Между тем в Евангелии это место раскрывается шире, и богами названы уже все те, «к которым было слово Божие» (Ин. 10:35). Поэтому и библейский принцип, согласно которому «Оправдывающий нечестивого и обвиняющий праведного – оба мерзость пред Господом» (Притч.17:15), касается теперь не только судей. Имейте ввиду!

О богоприимстве

Согласно Евангелию от Луки (Лк. 2:22-40), на сороковой день после Рождества Христова, «когда исполнились дни очищения их по закону Моисееву», Мария вместе с Иосифом пришла из Вифлеема в Иерусалим ко храму Божию, принеся младенца Иисуса. По закону Моисееву (Исх. 13:1-2,11-16), родители должны были приносить в храм для посвящения Богу своих первых сыновей на сороковой день после их рождения. При этом полагалось в благодарность Богу принести жертву. В случае с малоимущими Марией и Иосифом жертвой оказались два птенца голубя.
В Иерусалимском храме Святое семейство встретил праведный Симеон. Писание говорит, что ему было «Предсказано Духом Святым, что он не увидит смерти, доколе не увидит Христа Господня» (Лк. 2:26). Традиция отождествляет Симеона с одним семидесяти двух учёных переводчиков, которым египетский царь Птолемей II поручил перевести Священное Писание с еврейского на греческий язык, в результате чего и появился так называемый перевод Семидесяти (Септуагинта). Т.е., на момент описываемых событий старцу было более 300 лет…
Об инциденте, приведшем Симеона к такому экстремальному долгожительству, поговорим в другой раз. Сейчас я сконцентрируюсь на иных деталях.

Как вы думаете, сколько раз у Симеона за это время было возможностей разочароваться как в Церкви так и в Израиле? Представляете, сколько он за три с лишним столетия насмотрелся своими глазами, начитался в новостях, наслышался от соседей – о священстве, об элитах, о нравах народа? Что только ни происходило с этим Святым Местом – вплоть до языческих осквернений! Но Симеон все равно здесь – водимый Духом Святым, ожидает грядущего Спасения, а вместе с ним и – вожделенной смерти…



Правильная мотивация – это та, что изнутри. Если приспичило, то вы, при определенных обстоятельствах, пойдете и к сельскому стремному стоматологу, у которого бормашина еще с педальным приводом – не потому, что он вас радостно встретит и приласкает, а потому что у вас просто капец, как болит. И даже если вас облают сначала в регистратуре, а потом еще и километровой очереди, то вы все равно будете держаться за возможность находиться здесь. Вы не будете никому назло и из принципа терпеть свою собственную боль.
Или если вас в вашей же квартире обидел управдом или почтальон, вы ж не бросите в них ключи от двери и не метнетесь искать себе другое жилище – это же ваш дом, а не их! Вы здесь не потому, что они из себя все такие милахи и пушистики. Можно, конечно, назло бабушке и дальше отмораживать себе уши, или сходить к проктологу, потому что он добрее, и у него очередь меньше, но это… контпродуктивно.
Думаю, что Симеона называют Богопримцем не просто потому, что он принял на руки Богомладенца. Уверен, что его богоприятие нужно толковать значительно глубже. Младенец на его руках – это видимая сторона его подвига, заключительная и главнейшая его часть, его награда.

У талмудистов есть утверждения, согласно которым гоям к народу Израиля нельзя было присоединиться во времена Давида. Нельзя будет к нему присоединиться и во времена Мошиаха. Дескать, к Народу Божьему можно присоединиться только между двумя этими событиями: тогда, когда ему больно и плохо. Очень такой выразительный образ! Давайте транспонируем его.
В самом деле: чего будет стоить наша вера и обращение, когда Господь явится во Славе Своей, если мы предварительно презрели Его в скорби пригвожденным ко Кресту. Для христиан время распятия Церкви и есть время Мессии. В исчислении и наблюдении этого скорбного времени есть объективная и субъективная сторона: есть периоды открытых внешних гонений, а есть периоды аутоиммунных разрушений (в) Церкви. Есть такие сроки, относительно которых многие говорят, как о вырождении и деградации, а есть и лично, субъективно переживаемые моменты трагедии, пусть даже и на фоне статистического благополучия, которые не передать и не описать тем, кто их не чувствует. Но суть везде одна: самоизгнание и отречение: как жена уходит от заболевшего мужа, или как муж - от постаревшей жены, как друзья и коллеги отрекаются от обедневшего товарища...

Церковь – это не сам патриарх, не сам митрополит, епископ, настоятель, игуменья или бабушка Яга из свечной лавки. Все перечисленные так же, как и вы, сидят в очереди и дожидаются своего приема в «больнице». Церковь – это все мы вместе взятые во главе с Иисусом Христом. Церковь – Дом Божий, а не мой личный или кого еще иного из духовенства. И этот Дом принадлежит всем нам вместе взятым, коль скоро мы Дети Божии и все причисляемся к Его Наследию через веру и крещение. Не спешите бросаться ключами и помните то, о чем читали еще в детских сказках: иногда чтобы получить принцессу, нужно поцеловать жабу.

Лекарство от слепоты


  • "Когда же подходил Он к Иерихону, один слепой сидел у дороги, прося милостыни, и, услышав, что мимо него проходит народ, спросил: что это такое? Ему сказали, что Иисус Назорей идет. Тогда он закричал: Иисус, Сын Давидов! помилуй меня. Шедшие впереди заставляли его молчать; но он еще громче кричал: Сын Давидов! помилуй меня. Иисус, остановившись, велел привести его к Себе: и, когда тот подошел к Нему, спросил его: чего ты хочешь от Меня? Он сказал: Господи! чтобы мне прозреть. Иисус сказал ему: прозри! вера твоя спасла тебя" (Лк.18.35-42).

В древнем обществе не было пособий по инвалидности, и все те, кто не мог зарабатывать своим трудом или находиться на иждивении своих близких, должны были просить милостыню.Калеки сами объединялись в небольшие группы, компенсируя инвалидность друг друга и сопротивляясь инерции десоциализации.Такая судьба считалась печальной и незавидной: еще бы, ведь речь шла об увечии, нищете, одиночестве и отсутствии будущего. Но в самом по себе этом статусе не было унижения – так же, как нет сейчас унижения в том, чтобы получать пенсию от государства, пусть даже и нищенскую. В качестве липкого посредника государство в вопросах социального обеспечения почти полностью отсутствовало, но роль религиозных институтов здесь возрастала многократно и была едва ли не основной в их социальной повестке. Впрочем, и духовенство могло паразитировать на бедных, «поедая дома вдов» и при этом «долго молясь».
Уровень обеспечения нищих зависел от двух факторов: от благосостояния региона и благочестия его населения. В принципе, во всех религиях помощь бедным вменялась не только в качестве «дополнительной» добродетели, но еще и обязанности. Разумеется, ветхий иудаизм здесь – не исключение…



Иерихон был процветающим городом с хорошим климатом, и наш слепой, несомненно, собирал неплохую милостыню, особенно тогда, когда через город шло множество паломников, направлявшихся на праздник в Иерусалим.
Слепой неожиданно услышал какое-то движение толпы и спросил, что здесь происходит. Ему объяснили – наверное, его же зрячие коллеги. И он тут же закричал: «Иисус, Сын Давидов! помилуй меня». Напомню, «Сын Давидов» - мессианское приветствие, которое вносило в общество разногласие и разделение (см.: Лк: 2: 34-34). На слепого тут же начали шикать и цыкать, требуя, чтобы он прекратил.
— Успокойся! Куда ты, нищеброд и дурак, своим свиным рылом да в калашный ряд лезешь! Видишь, мудрецы еще не определились! Видишь, господа друг другу на ноги наступают! А начальник налоговой – аж на дерево залез… А ты, ишь!
Но больше всего, наверное, на него рычали его же сотоварищи:
— Ну хорошо же сидели, на классном месте! Всё было здорово! Зачем ты так нас всех подставляешь, а?
Всем всегда есть что терять.
Но слепой не унимался и кричал все громче и громче – до тех пор, пока не услышал от Господа эти заветные слова: «Твоя вера спасла тебя»...

В нашей жизни всегда очень много причин, для того, чтобы заткнуться, дать назад, успокоиться, отложить свой крест в сторонку и начать оправдываться ссылками на чью-то злую волю или тяжесть обстоятельств. Не быть христианином энергетически выгоднее, чем им быть. Конформистом быть проще...

В общем, такая вот сложносокращенная проповедь с пропущенной моралью получилась.
Всем – благословенной трудовой недели.

Для чего?

Прежде мы много говорили о всяких разных соборах... А для чего нужны они, эти соборы? Спорить о вере? Щас! Где-то оно, может быть и так, но не у нас – с точки зрения свт. Геннадия Новгородского (1410–1505), по крайней мере.

«Люди у нас просты, - писал он, - не умеют по обычным книгам говорить, так лучше о вере никаких речей не плодить, только для того и собор учинить, чтобы еретиков казнить, жечь и вешать. Они, еретики, взяли у меня было покаяние и эпитимию, а потом убежали: надобно их пытать накрепко, чтоб дознаться, кого они прельстили, чтобы искоренить их совсем и отрасли их не оставить».

В общем, что немцам хорошо, то русским смерть. Тут как и с демократией, видать: соборы в частности и церковное право в целом – они ведь суть элемент права и правового сознания общества вообще. Могут ли быть соборы в обществе, в котором отсутствует всякая наука и культура спора вообще? И у немцев оно, кстати, тоже по-разному было…

«Уликами для еретиков должны были служить показания, отобранные Геннадием под пыткою у тех, которых прежде выслали к нему из Москвы…»

Свт. Геннадий, настаивая на казни еретиков, писал в 1490 году московскому митрополиту Зосиме: «Смотри, франки по своей вере какую крепость держат! Сказывал мне при проезде через Новгород посол цесарский про шпанского короля, как он свою землю очистил, и я с тех речей и список тебе послал». Геннадий советовал митрополиту Зосиме поставить деятельность «шпанского короля» Фердинанда и испанских инквизиторов в пример Ивану III. После осуждения и анафемы им на Поместном соборе 1490, еретиков били кнутом, а затем отослали к новгородскому епископу. Геннадий устроил еретикам позорный въезд в Новгород.

«…Еретики упорно отпирались от обвинений, а в том, в чем нельзя было отпереться, каялись и просили прощения. Собор лишил их духовного сана, предал проклятию и осудил на заточение. Некоторых из них - неизвестно кого именно, но, вероятно, тех, которые были из Новгорода, - отправили к Геннадию в Новгород. Архиепископ приказал встретить их за 40 верст от города, надеть на них вывороченную одежду, посадить на вьючных лошадей лицом к хвосту, в берестовых шлемах с мочальными кистями, в соломенных венцах с надписью: "Се есть сатанино воинство". В таком виде ввезли их в город. Со связанными руками, они сидели, обращенные лицом на запад, по выражению Иосифа Волоцкого, смотря в ту сторону, где их ожидал вечный огонь. Владыка велел народу плевать на них, ругаться над ними и кричать: "Вот враги Божии, хулители христианские!" После такого обряда на головах их зажжены были берестовые шлемы. (...) Геннадий (…) доказывал, что не только следует всеми возможными средствами отыскивать еретиков, но даже не верить их покаянию, когда оно приносится поневоле обличенными в ереси. Геннадий требовал, чтобы их жгли и вешали. Тогда вопрос о том, как относиться к еретикам, занимал умы. Геннадий придавал ему огромную важность и для противодействия своим противникам нашел себе деятельного и энергического товарища в игумене Волоколамского монастыря Иосифе…» (Н.И. Костомаров. «Русская история в жизнеописаниях ее главных деятелей столетия»).



А митрополит Московский Зосима однажды положил свой митрополичий омофор на престол кафедрального осбора и уехал нафигЪ в монастырь – сначала в один, потом в другой… Летописцы говорят, что все это из-за того, что он «непомерно держался пития и не радел о церкви Божией». Но кто знает! Как-то брат наш Сергей Худиев писал, что, возможно, бывают такие времена, когда спасаются только те, кто репостил котиков. Может, и тогда было что-то подобное: пьянство – наименьшее из зол?

И, все же, я оптимист! Если Господь терпит, то не иначе, как во благо. Если бы времена шли только к худшему, то они давно прекратились бы. А они идут же! Аллилуйя!
Доказательство: То, что мог позволить себе сказать о соборах (и не только о них) святой Геннадий, сегодня не может позволить себе сказать последний спившийся дегенерат.
Мораль: Наши потомки будут лучше нас.
Условие: Если они будут.