Паче онаго

В притче о мытаре и фарисее (см. первый коммент) Господь смело играет на контрастах (и делает это Он не в первый и не в последний раз). Это у нас сегодня слово «фарисей» стало нарицательным, обозначающим гордого лицемера и надменного начетника. Но во времена Христа этого значения в этом слове не было: фарисеи, составлявшие оппозицию храмовому саддукейству, пользовались большим уважением среди простого народа за свою религиозную праведность и гражданское мужество. Но мытарь, да, он – сборщик налогов в пользу оккупантов и предатель отеческих заветов – служит метафорой, обозначающей самого презренного в обществе человека.
В каждой культуре есть свои метафоры для обозначения крайних моральных состояний, но для того, чтобы понять, какой шок-контент содержался в словах Иисуса, достаточно произвести мысленную замену иудейским образам на наши. Например, представьте, что мытарь – это какой-нибудь полицай, а фарисей – батюшка из партизанского подполья, который хвалит Троицу за то, что он так хорошо держит Православие – не так, как всякие там еретики; и так крепко любит свою родину – не то, что это полицай.
В притче происходит чудесная замена: кажется, что отрицательный персонаж оказывается положительным, а положительный – отрицательным (это верно лишь отчасти). И если учесть, что эта притча приводится не в каком-нибудь саддукейском гнездилище, а среди простого народа, сочувствующего фарисеям, то должно стать понятно, насколько непростыми и рискованными риторическими фигурами пользовался наш Господь…

«Сказываю вам, что сей пошел оправданным в дом свой более, нежели тот: ибо всякий, возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится». (Лк.18:14)

Для общей осведомленности читателя заметим, что с «более, нежели тот» есть одна текстологическая и следующая за ней герменевтическая проблема, возникающая вокруг ⸂παρʼ ἐκεῖνον⸃. Разные греческие тексты по-разному передают это место, а некоторые толкователи, имея один и тот же текст, толкуют его по-разному. В церковнославянском, в синодальном, во многих английских (rather than the other) это сравнение есть, но в некоторых модных переводах – уже нет.

*λέγω ὑμῖν, κατέβη οὗτος δεδικαιωμένος εἰς τὸν οἶκον αὐτοῦ παρ’ ἐκεῖνον (Berean Greek New Testament 2016)
*Λέγω ὑμῖν, κατέβη οὗτος δεδικαιωμένος εἰς τὸν ο ἴκον αὐτοῦ ἢ γὰρ ἐκεῖνος (Greek Orthodox Church 1904)
*λέγω ὑμῖν, κατέβη οὗτος δεδικαιωμένος εἰς τὸν οἶκον αὐτοῦ ἢ ἐκεῖνος (Scrivener's Textus Receptus 1894)

Евфимий Зигабен настаивает, что ἢ γὰρ ἐκεῖνος нужно понимать как «не тот» в смысловом сочетании «был оправдан этот, а не тот».
Но преподобный Ефрем Сирин толкует это место именно так, как хочу это сделать для вас я: с наличием сравнения. Вот полный смысловой фрагмент его размышлений: «Тот, кто признавался в грехах своих, угодил Богу более того, который признавался в своей праведности. Труднее, конечно, для человека признаться в грехах своих, чем в праведности своей, а Бог обращает взоры Свои к тому, кто переносит и терпит более тяжкое. Итак, в одном только том, что смирился, открылось, что мытарь понес и потерпел более тяжкое, и (потому) он пошел более оправданным, чем тот (фарисей). Потому что если фарисей был грешником, то своей молитвой (еще) прибавил грех к грехам, мытаря же Господь объявил чистым от такового греха. Фарисей, хотя и молился, (но) вызвал своей молитвой гнев Божий. Итак, от сего гнева научись молиться подобно мытарю».

Возможно, никто из двоих не ушел осужденным, поскольку Господь всем одинаково хочет оправдания (объективно). Но оба ушли с разной степенью оправдания: один более, нежели другой – потому, что они неодинаково восприняли Божественное оправдание (субъективно). Фарисей просто ушел ни с чем, с оправданием уровня «ноль», словно и не заходил он в Храм и не молился.
Но, может, фарисей будучи «униженным» Богом, все же, не просто не получил результата (словно ничего не было), а получил отрицательный результат, т.е., его молитва была греховной и добавила «минус один» или более к его духовному скиллу. Если есть «отрицательный рост экономики», так, наверное, бывает и «отрицательный рост оправдания». Большинство комментаторов подчеркивает, что фарисей потерял, а не просто не приобрел.

Но, тем не менее, и это согласие большинства нужно принимать очень осторожно: Господь – наш любящий Отец, и я по своему скудоумию полагаю, что Он ищет как нам помочь нам, а не за что осудить нас – просто некоторые из нас настолько круты, что им уже даже Бог не может помочь. Но мне и в голову не может прийти такая ситуация, в которой Богу лучше не молиться, чем молиться, но, увы, молитвы, сопряженные с проклятием окружающих, а именно таковым в сухом остатке является всякое превозношение над ними, это то, что «обижает» Бога. Пример: то, что мы подолгу не звоним своим родителям, их обижает, но иногда можно им так позвонить, что… лучше было не звонить – не вообще не звонить, а не звонить именно так.

Мне кажется, что грех фарисея – не просто в гордыне, а именно в ненависти к тем, кто не такой «как он». Вообще спасение для учителя – это как марш-бросок в армии, где результат засчитывается по последнему пришедшему к финишу, а не по первому. Фарисей не увидел своей беды в беде мытаря, и зря. Учитель, глумящийся над ошибками своих учеников, и фарисей, играющий мускулами перед духовными инвалидами – жалкое зрелище в очах Божьих. Ладно если бы он сравнивал себя со своими «старцами» или хотя бы с другими фарисеями, но нет…

И еще важная деталь. Мытарь – он кается, кается на столько, что, по замечанию свт. Григория Паламы, оставляет своих грехи и приходит за прощением в храм. А фарисей? Знаете, не каждому из нас стоит над ним превозноситься. Он хоть не грабит, не обижает, не прелюбодействует, поститься два раза в неделю, жертвует… Он даже благодарит Бога – за все то, что он имеет, за все то, что у него получается… А мы?

Чему нас учит эта притча? Во-первых, Бог рассудит, кто из нас кто. Не воображайте ни о себе, ни о таких же, как вы. А во-вторых, как говорится в пятой песне канона, «фарисеевым добродетелям постараемся подражать, и ревновать смирению мытаря, ненавидя в них обоих недоброе: безрассудство и пагубу грехопадений». В каком-то смысле, все же, два этих персонажа для нас положительные, просто один из двух, положительный «более, чем другой» - в сложности своего примера для нас: проще научить себя что-то делать или что не делать согласно заповеди, но сложнее не осуждать, каяться, смиряться и, в целом, сохранить позитивный взгляд на вещи.

-------------
на иллюстрации: "Мытарь и Фарисей", Равеннская мозаика, V век.

Благо народа

Сегодня день памяти святителя Фотия, патриарха Константинопольского.

Некоторые считают, что в законодательном сборнике «Эпанагога», который был составлен при его участии, концепция «симфонии» нашла свое окончательное завершение. Утверждение в целом спорное, но одно несомненно: Фотий сделал все, что мог, для того, чтобы не только разграничить полномочия императора и патриарха, но и для того, чтобы ограничить и власть самого императора.
Святитель настаивал на том, что власть императора должна быть ограничена только границами царства и государственными делами, к коим не стоит относить жизнь Церкви. Патриарх Фотий не скупится на различные комплименты земным владыкам, многие из которых современному читателю могут показаться подобострастными, но за всеми этими византийскими превыспренностями нужно видеть главное: святитель от лексики обожествления и раболепия уходит в сторону банального бытового любезничания и дипломатического заискивания. В его видении светская и церковная иерархии едва ли не впервые предстают как что-то «разное», неподчиненное друг другу и, может быть, даже что-то равное – «при прочих равных», разумеется. Ну, или просто несравнимое…

Святитель считает, что даже и в своем чисто светском правлении абсолют светской власти ограничен соображениями блага народа, поскольку именно народное благо – причина и цель существования светской власти, без чего она рискует потерять свои права и перестать быть властью.
Император не только не выше соборов, но он еще и не выше если не самих законов, источником которых он является, то каких-то общих условий осмысленности существования самого закона, его базовых неизменяемых принципов: в первую очередь, справедливости. «Сам закон является истинным василевсом, он выше самих василевсов, причем василевсов не каких-нибудь, но весьма почитаемых и воспеваемых из-за приверженности православию и правосудию». И вообще: «Закон - это общезначимое распоряжение, решение мудрых мужей, общий договор граждан государства» (цит. по о. Н. Болоховскому). Т.е., в определении Фотия присутствует видение закона как общественного договора, преследующего свою главную цель: мир и счастье граждан. Видать, и сам институт власти императоров – результат этого общественного договора, гения народной мудрости. А вот церковная власть – нет, она от Самого Христа. Об учении Эпанагоги о власти патриарха мы скажем отдельно.

Фотий стремится максимально возможным образом исключить насилие из арсенала средств утверждения государственной власти. Нельзя народ сделать счастливым насильно. То, к чему можно принудить только силой – является ли оно благом народа или же чем-то вожделенным для самого государя? Правильное управление основано на разумных методах, которые должны опираться на естественное стремление народа к своему благополучию. Лишь та власть становится привлекательной для народа, которая в своих действиях очевидно преследует всеобщее благо. Государство – оно, получается, для народа. И император, стало быть, тоже...
Как пишет, о. Филипп (Рябых), «В связи с методами осуществления власти Фотий делает очевидное разграничение между правильным использованием власти и неправильным. Неправильное применение власти патриарх называет тиранией, а правильное – царское и законное правительство. Первое, что отличает тиранию – это отношение к обидам. Мудрый правитель человеколюбиво относится к обидам в свой адрес, но активно борется с обидами, причиняемыми обществу… для Фотия проявление жестокости свидетельствует о непригодности правителя. Он противопоставляет таким действиям убедительность слов, последовательность в действиях и взыскательность к собственному поведению. Насилие является крайней мерой... Принцип человеколюбия в государственной деятельности означает для Фотия не только заботу о нравах народа и практику «мягких» методов управления, но и попечение о социальном и экономическом благополучии членов общества. Патриарх советует проведение социального курса, ориентированного на благосостояние подданных. В немногих советах патриарх затрагивает вопросы имущественных отношений в государстве и распоряжения богатства. Критикуя государство Платона… [его «аристократию» - S.L.], он противопоставляет ему справедливоархию»…

Тут много всего интересного можно написать! Но как по мне, так это совсем не завершение «симфонии», а ее ограничение и попытка демонтажа, а если и нет, то только потому, что само название «симфония» больше подходит учению Фотия, чем идеям Юстиниана. Концепция Юстиниана по своему существу не была симфонией (диафонией властей церкви и государства), не предполагала никакого «консонанса» светской и духовной власти, а являла собой лишь их «унисон» или в лучшем случае «октаву», где Церковь автоматически отсчитывала свою «партию» вслед за императорской на восемь ступеней ниже. И чем лучше предстоятель Церкви, тем меньше был delay… В принципе, Церковь вообще молчала, а только внимала и при редком наличии возможности пыталась робко заказывать музыку.
Но в случае с учением свт. Фотия мы имеем совсем другое дело! Правда, только с учением. Реалии его эпохи были какими-то... не такими…

Поскольку демократия – это власть народа, а народ – это вы, то… храните себя от «обид» – аффектированной ненависти. Это удаляет от справедливости, т.е., от власти в ее подлинности. Вот такая вот эпанагога, друзья...

Вы – Боги?


  • Псалтирь 81, псалом Асафа. "1 Бог стал в сонме богов; среди богов произнес суд: 2 доколе будете вы судить неправедно и оказывать лицеприятие нечестивым? 3 Давайте суд бедному и сироте; угнетенному и нищему оказывайте справедливость; 4 избавляйте бедного и нищего; исторгайте [его] из руки нечестивых. 5 Не знают, не разумеют, во тьме ходят; все основания земли колеблются. 6 Я сказал: вы - боги, и сыны Всевышнего - все вы; 7 но вы умрете, как человеки, и падете, как всякий из князей. 8 Восстань, Боже, суди землю, ибо Ты наследуешь все народы".



На иллюстрации: "Страшный Суд", фреска, фрагмент. Церковь Воскресения, Подгорица, Черногория.

Традиционно полагается, что богами здесь названы судьи, что свидетельствует о том, что они судят от Имени Бога. Как говорит блаженный Феодорит Кирский, «в подлинном смысле судия есть {только} Бог, но и людям дает власть судить; то, кому вверено сие, как уподобляющиеся в сем Богу, наречены богами. Но тех, которые не праведно судят, и весов суда не держат неуклонно, правдивый Судия обличает здесь, и предвозвещает будущий Свой правдивый суд».
Свт. Иоанн Златоуст: Потому и теперь пророк назвал богами начальников народа, о которых и Моисей говорил: «судей не злословь и начальника в народе твоем не поноси» (Исх. 22:28). Тех из них, которые говорят истину и избегают лжи, которые блюдут достоинство пророка ли, священника ли, или вождя, Бог удостаивает такой части, что, как говорит псалмопевец, становится в их сонме; тех же, которые поступают недостойно полученной ими чести, судит «среди», т.е. пред лицом всей твари лишает их достоинства и чести и подвергает позору за то, что они, поставленные начальствовать, сами подчиняют себя нечестию. Таких начальников пророк далее с одной стороны порицает, с другой – увещает».
Свт. Григорий Двоеслов учит, что «каждый избранный… или постановленный для показания примера правды, может быть наименован богом, но среди всех, потому что он бог наименовательно (т.е. в переносном смысле).
В принципе человека по той же причине можно назвать богом, по какой мы его называем и судьей – и то, и другое в одинаковой степени является теоморфизмом: метафорической атрибуцией человеку божественных свойств, которая, с точки зрения св. Паисия Святогорца, может быть и выражением отношения реального подобия, т.е., уподобления Богу.

Между тем в Евангелии это место раскрывается шире, и богами названы уже все те, «к которым было слово Божие» (Ин. 10:35). Поэтому и библейский принцип, согласно которому «Оправдывающий нечестивого и обвиняющий праведного – оба мерзость пред Господом» (Притч.17:15), касается теперь не только судей. Имейте ввиду!

Ищите видеть Иисуса

Давайте вернемся к евангельскому фрагменту прошлого воскресения, о Закхее.  Сегодня я предложу вам небольшой дайджест из моих ранее сформулированных мыслей и добавлю кое-что новое. Итак.


На иллюстрации: "Иисус и Закхей" -  Собор Святого Марка, Венеция. Свод к востоку от купола святого Леонарда (мозаика, XI век).

«Говорящие имена» - литературный прием, который широко используется в классической и современной литературе. Вспомним, например, Гоголя (судья Ляпкин-Тяпкин, врач Гибнер), Чехова (унтер Пришибеев, актер Унылов), Фонвизина (гувернер Вральман, свиновод Скотинин, консерватор Стародум), Грибоедова (секретарь Молчалин, полковник Скалозуб) и пр. Любой автор должен решить проблему с именами своих персонажей – особенно, если он хочет посредством имен выразить свое отношение созданному герою, его личности, мировоззрению, ценностям. Говорящие фамилии указывают читателю на отношение автора к номинируемому…
В Священном Писании имена тоже могут быть не случайны – и не только в Ветхом Завете. Закхей (греч. Ζακχαῖος, ивр. ‏זכי‏‎ — заки, "чистый" или, согласно Эрику Нюстрему, "достойный") – разве не говорящее имя? В указанном контексте, оно не просто говорящее – оно кричащее! Провинциальному вороватому предателю-коллаборационисту было дано имя Чистый или Достойный – также, как нам дано имя Христианин: тогда, когда Господь, усыновляя нас, позволяет нам получить в дар это имя в Таинстве Крещения или Покаяния, то бесы тоже начинают роптать: «И он, что ли, тоже? Ну куда???».
"L’Osservatore Romano" за 4 ноября 2013 года приводит слова папы Франциска, в которых утверждается, что "Закхей" восходит к выражению "Бог помнит". И к этому присовокупляется и мораль: Господь "никогда не забывает тех, кого Он создал. Он есть Отец, который чутко ожидает возрождение в сердцах своих чад желания вернуться домой". Но, думаю, последнее толкование более уместно по отношению к другому, пусть и созвучному, имени: Захария (זְכַרְיָה - Захарьяху, «Господь вспомнил»). Но все равно красиво.

Интересно и то, что Климент Александрийский (ум. ок. 215) в «Строматах» утверждает, что Закхей был прозван апостолами Матфием и по жребию был избран в число Двенадцати на место отпавшего Иуды (см.: Деян. 1:15-26). Как это совместить со свидетельством Писания о том, что Матфий был с Иисусом от самого Его Крещения? Ну, не знаю… Может, это и не нужно совмещать, и мнение Кирилла стоит просто считать ошибочным. Но если уж очень нужно…
Евангелист Иоанн говорит, что многие, соблазнившись о Христе, оставляли Его и больше не ходили за Ним (см. Ин. 6:60-66). Возможно Закхей был одним из таковых – тогда становится заметной и понятной не только его проблема малого роста (он же крут - он мог крикнуть "разойдись!"), но и его нежелание быть обнаруженным в намерении увидеть Христа и своих старых приятелей -- спустя некоторое время, «издалека» и «одним глазком», как и вы иногда заходите в «Одноклассники», чтобы глянуть своих бывших – тоже «одним глазком», разумеется. И фраза «зане и сей сын Авраамль есть» при таком раскладе приобретает двойное смысловое усиление…

Для того, чтобы увидеть Иисуса, мало только этого хотеть – нужно еще быть готовым приподняться над горизонтом засасывающих тебя событий. Иногда это может выглядеть необычно или даже смешно. Ненавидимый всеми маленький толстенький начальник местной оккупационной налоговой, корабкающийся на дерево – согласитесь, зрелище еще то. Наверное, сам Закхей это понимал, но его это не остановило.
Религия – это не только когда человек верит в Бога, но и когда Бог верит в человека. И, более того, это когда человек верит в человека: видит его достоинство несмотря ни на что.
Христос верит в Закхея и идет к нему домой – не боясь скомпрометировать Себя. Ничто не может остановить Господа. Хотя Человек, называющий себя Мессией, сидящий на пирушке у нерукопожатных предателей и негодяев – это полный «зашквар», по иудейским понятиям. Но общественное мнение здесь Его не беспокоит, это та цена, которую Он готов заплатить за возвращение Закхея. И, как мы знаем, плата оказалась ненапрасной.
Но теперь Закхею, обнаруженному и призванному Христом, уже, наоборот, нужно попытаться слезть – как и нам, со всего того, на что мы подсели, с того, что нас превозносит и заставляет смотреть свысока своего знания, опыта, служебного положения, приоритетов, гордыни. Иначе Христос не придет к нему/нам домой…

И все, видя то, начали роптать, и говорили, что Он зашел к грешному человеку. «Закхей же, став, сказал Господу: Господи! половину имения моего я отдам нищим, и, если кого чем обидел, воздам вчетверо» (Лк.19.7-8). А почему вчетверо? Сорить деньгами в милой компании – такое не бывает разве только с теми, у кого нет либо денег, либо милой компании. Что это: такая вспышка щедрости как завершение удавшегося застолья? Нет, не так все просто, друзья…
Ветхий Завет определят размеры компенсации для вора от двух- до пятикратного размера от причиненного им ущерба. Важно, что Закхей осознает свой грех, дает правовую оценку своим злоупотреблениям и назначает для себя наказание – не самое маленькое, но и не самое большое.
Для него покаяние - не желание воздать один к одному и, тем более, не желание уйти от ответственности и никому ничего не возвращать вообще ("я ж покаялсооо!"). Оно для него есть не только признание и сожаление о содеянном. Покаяние – это еще и решимость ответствовать за совершенное, заключающаяся в готовности возместить ущерб или смиренно понести бремя последствий греха, и желание избегать подобного в дальнейшем...
Закхей кается, в результате чего у него происходит переоценка ценностей, потребностей и взглядов на жизнь: он больше не только не намерен воровать, но еще готов расстаться с половиной своего имения. А дальше будет видно…

А «дальше» у него было таким: по преданию, Закхей, прозванный Праведным, был первым епископом церкви Кесарии Палестинской и почитается Православной Церковью в лике святых (католической -- тоже). Я даже нашел интересное заявление, что евангельский Закхей был… отцом знаменитого раббана Иоханана бен Заккая… Не факт (иногда встречающееся "ха-коген" возле его имени заставляет предположить, что его отцом был священник), но если это так, то получается такое интересное контекстное преломление темы «отцов и детей»: сын против своего родителя.
Но это как посмотреть! Иоханан бен Заккай -- ученик Гиллеля и Шаммая, ставший во главе синедриона после разрушения Иерусалима, оказал и сыгравший решающую роль в сохранении иудаизма как основы самобытного существования еврейского народа. Как говорит иерусалимский философ-краевед С. Баландин в книге «Пятое Евангелие» о Иоханане: «По духу своей веры, этот человек, не будучи христианином, на деле проповедовал учение Христа, продолжая лучшие традиции еврейских пророков. Именно это учение смогло воскресить рассеянную еврейскую общину Палестины, мобилизовать ее лучшие интеллектуальные силы для новых поисков Бога». Если помните, существует такой оптимистический взгляд на синагогу: согласно апостолу Павлу, Господь закрыл глаза иудеям «до времени», пока не «исполнится число язычников», но в конце времен Господь приведет и их к принятию Христа Господня (см.: Рим.11:11-36) - видимо, поэтому к синагоге стоит относиться как форме сбережения иудеев до заветного часа Х. Еврей, который не только не принял Иисуса Христа, но еще и оставил обычаи и веру своих предков, в евангельской перспективе выглядит намного... бесперспективнее, так сказать.

Ищите видеть Иисуса и приять Его в дом свой. Глядите сами не пропустите свой заветный час Х...

О богоприимстве

Согласно Евангелию от Луки (Лк. 2:22-40), на сороковой день после Рождества Христова, «когда исполнились дни очищения их по закону Моисееву», Мария вместе с Иосифом пришла из Вифлеема в Иерусалим ко храму Божию, принеся младенца Иисуса. По закону Моисееву (Исх. 13:1-2,11-16), родители должны были приносить в храм для посвящения Богу своих первых сыновей на сороковой день после их рождения. При этом полагалось в благодарность Богу принести жертву. В случае с малоимущими Марией и Иосифом жертвой оказались два птенца голубя.
В Иерусалимском храме Святое семейство встретил праведный Симеон. Писание говорит, что ему было «Предсказано Духом Святым, что он не увидит смерти, доколе не увидит Христа Господня» (Лк. 2:26). Традиция отождествляет Симеона с одним семидесяти двух учёных переводчиков, которым египетский царь Птолемей II поручил перевести Священное Писание с еврейского на греческий язык, в результате чего и появился так называемый перевод Семидесяти (Септуагинта). Т.е., на момент описываемых событий старцу было более 300 лет…
Об инциденте, приведшем Симеона к такому экстремальному долгожительству, поговорим в другой раз. Сейчас я сконцентрируюсь на иных деталях.

Как вы думаете, сколько раз у Симеона за это время было возможностей разочароваться как в Церкви так и в Израиле? Представляете, сколько он за три с лишним столетия насмотрелся своими глазами, начитался в новостях, наслышался от соседей – о священстве, об элитах, о нравах народа? Что только ни происходило с этим Святым Местом – вплоть до языческих осквернений! Но Симеон все равно здесь – водимый Духом Святым, ожидает грядущего Спасения, а вместе с ним и – вожделенной смерти…



Правильная мотивация – это та, что изнутри. Если приспичило, то вы, при определенных обстоятельствах, пойдете и к сельскому стремному стоматологу, у которого бормашина еще с педальным приводом – не потому, что он вас радостно встретит и приласкает, а потому что у вас просто капец, как болит. И даже если вас облают сначала в регистратуре, а потом еще и километровой очереди, то вы все равно будете держаться за возможность находиться здесь. Вы не будете никому назло и из принципа терпеть свою собственную боль.
Или если вас в вашей же квартире обидел управдом или почтальон, вы ж не бросите в них ключи от двери и не метнетесь искать себе другое жилище – это же ваш дом, а не их! Вы здесь не потому, что они из себя все такие милахи и пушистики. Можно, конечно, назло бабушке и дальше отмораживать себе уши, или сходить к проктологу, потому что он добрее, и у него очередь меньше, но это… контпродуктивно.
Думаю, что Симеона называют Богопримцем не просто потому, что он принял на руки Богомладенца. Уверен, что его богоприятие нужно толковать значительно глубже. Младенец на его руках – это видимая сторона его подвига, заключительная и главнейшая его часть, его награда.

У талмудистов есть утверждения, согласно которым гоям к народу Израиля нельзя было присоединиться во времена Давида. Нельзя будет к нему присоединиться и во времена Мошиаха. Дескать, к Народу Божьему можно присоединиться только между двумя этими событиями: тогда, когда ему больно и плохо. Очень такой выразительный образ! Давайте транспонируем его.
В самом деле: чего будет стоить наша вера и обращение, когда Господь явится во Славе Своей, если мы предварительно презрели Его в скорби пригвожденным ко Кресту. Для христиан время распятия Церкви и есть время Мессии. В исчислении и наблюдении этого скорбного времени есть объективная и субъективная сторона: есть периоды открытых внешних гонений, а есть периоды аутоиммунных разрушений (в) Церкви. Есть такие сроки, относительно которых многие говорят, как о вырождении и деградации, а есть и лично, субъективно переживаемые моменты трагедии, пусть даже и на фоне статистического благополучия, которые не передать и не описать тем, кто их не чувствует. Но суть везде одна: самоизгнание и отречение: как жена уходит от заболевшего мужа, или как муж - от постаревшей жены, как друзья и коллеги отрекаются от обедневшего товарища...

Церковь – это не сам патриарх, не сам митрополит, епископ, настоятель, игуменья или бабушка Яга из свечной лавки. Все перечисленные так же, как и вы, сидят в очереди и дожидаются своего приема в «больнице». Церковь – это все мы вместе взятые во главе с Иисусом Христом. Церковь – Дом Божий, а не мой личный или кого еще иного из духовенства. И этот Дом принадлежит всем нам вместе взятым, коль скоро мы Дети Божии и все причисляемся к Его Наследию через веру и крещение. Не спешите бросаться ключами и помните то, о чем читали еще в детских сказках: иногда чтобы получить принцессу, нужно поцеловать жабу.

О хромых лошадях

Когда-то давно мне рассказывали о забавной истории. Одна дама защищала диссертацию по белорусской филологии и начала спорить с одним из членов комиссии, условно говоря, о том, что имел ввиду автор какого-то произведения, не узнав в своем собеседнике самого автора. И долго так спорила, убедительно, и ее никто не хотел перебивать, наоборот даже… А теперь с этого места в карьер...

Согласно правилу Второго Вселенского собора, «Константинопольский епископ имеет преимущество чести после Римского епископа, потому что этот город есть новый Рим» (З правило).
Четвертый Вселенский собор говорит то же самое (почти): «И мы определяем и постановляем о преимуществах святейшия церкви тогожде Константинополя, нового Рима. Ибо престолу ветхого Рима отцы прилично дали преимущества: поелику то был царствующий град. Следуя тому же побуждению и сто пятьдесят боголюбезнейшие епископы, предоставили равные преимущества святейшему престолу нового Рима, праведно рассудив, да град получивши честь быти градом царя и синклита, и имеющий равные преимущества с ветхим царственным Римом, и в церковных делах возвеличен будет подобно тому, и будет вторый по нем…».
Трулльский собор согласен с предыдущими двумя: «Имеет престол константинопольский равныя преимущества с престолом древняго Рима, и, якоже сей, да возвеличивается в делах церковных, будучи вторым по нем: после же онаго да числится престол великаго града Александрии, потом престол антиохийский, а за сим престол града Иерусалима».

Зонара (XII в.) и Вальсомон (XII в.), говорят, что равночестность — упрощенно — это свойство, возникающее из «столичности» и самотождественности светской власти, но эта равночестность перед лицом этой власти ни в коем случае не подразумевает равенство их внутренних церковных прав. Выражение «будет вторый по нем» прямо объясняется канонистом в смысле умаления прав константинопольского епископа перед римским и, напротив, возвеличивания оных перед третьим и всеми остальными по разрядному списку предстоятелей. Равенство во всех отношениях невозможно просто технически, поскольку, как мне видится, иное бы подразумевало тождественность – ну, не поставишь на один орлец двух патриархов, кто-то непременно хоть в чем-то будет равнее другого. Зонара даже готов предположить, что подобное устроение сложилось по предвиденью в Духе Святом того, что Рим отпадет, и Константинополь займет то же самое место, которое когда-то принадлежало только Риму. О как!

Кстати, римские легаты уклонились от того заседания, на котором принималось 28 правило Халкидонского собора и даже предъявили свой протест относительно расширения прав Константинопольского патриарха сверх той меры, которая имелась у него со времен Второго Вселенского собора. Речь шла как о территориальных спорах (кто куда кому должен рукополагать епископов), так и спор по процедуре – мол, нельзя ни в коем случае без присутствия легатов Рима, что-либо предпринимать, поскольку это оскорбляет Петров Престол и извращает правила. По-видимому, легаты, желая саботировать принятие невыгодного им решения, просто не явились на заседание, думая, что без них нет кворума, и решение не будет принято, но… это был не их день, короче.
Правила же Трулльского собора Рим не ратифицировал по сей день. Рим последовательно противился увеличению роли, значения и, соответственно, прав Константинополя. А последний старательно и методично боролся за новые преимущества своей кафедры. Константинополь согласен был признать свою вторичность, но пытался сделать разницу в правах с первенствующей кафедрой наименьшей, что в свою очередь, неминуемо и неустранимо способствовало и возвышению Цареградской кафедры над всеми другими восточными кафедрами, не устраивало Рим, и, временами, сами эти восточные кафедры.

Да Бог с ним, с этим Римом! Вернемся к Москве. Читаю я значится, Т. Барсова, его «Константинопольский патриарх и его власть над Русской Церковью» (СПб, 1878), и вижу, как автор пытается объяснить читателю заблуждения Зонары и Вальсамона: они не правы, речь на самом деле шла о полном равенстве между Римом и Константинополем, а если и не полном, то это было только лишь равенство чести и право председательства. Он противопоставляет этому мнению мнение Аристина, который говорит, что предлог «μετὰ» (после, по) указывает на время возникновения преимуществ, а не на их иерархию. И вообще смысл этих правил не в определении преимуществ в полномочиях, а в том (и только в том), чтобы определить, кто где должен сидеть на совместных заседаниях и в каком порядке подписывать документы (тут я не стебусь, это он серьено!). Ну и еще о том, что уважать константинопольского епископа нужно было не меньше, чем римского, и больше, чем иных – главное не перепутать, а иначе ересь получится… Очень важная тема! Этому стоило посвятить целых три канона аж трех вселенских соборов, иначе отцы б никак не разобрались, кто перед кем сколько раз должен делать «ку» и где кому садиться. А Рим этот, как всегда, противился православным – потому, наверное, что не хотел, чтобы константинопольский епископ сидел к римскому так близко. Только и всего! А вы что подумали?

Я ни разу не канонист и не хочу вдаваться в спор между Зонарой и Барсовым по существу темы, но я в силу привычки именно своей утраченной специализации в философии науки, хочу поставить несколько знаков вопроса «на полях» дискуссии.

1. Ну, смотрите: значится, придумали греки (римлян вычеркиваем пока) каноническое право, классифицровали его, кодифицировали, толковали, передали русским… И вот Зонара этот подозрительный— вместе с Аристином и Вальсамоном — один из тех комментаторов канонического права, толкования которых приобрели в церковной практике такой авторитет, что сами стали источником права… И тут бац в девятнадцатом веке появляются отважные русские авторы, которые, ссылаясь на всяких там тюбингенских специалистов, заявляют о том, что Зонара и примкнувшие греки всё неправильно поняли (и римляне тоже, правда с другой стороны). Да и мнение Аристина греками воспринимается не как противоречие мнению Зонары и Вальсамона, а, скорее, как его дополнение: после – как во времени, так и по значению.

2. Касаемо чести и председательства – об этом говорится, словно как о чем-то таком несущественном пустячке, плёвом деле, могущем обнаружить себя только на бумаге или в песнях народов мира, а в реальности не существующем или никак себя не обнаруживающим. Если внимательно изучить матчасть, то станет ясно, что все свои преимущества Константинополь выводит именно из таких мелочей, как «преимущество чести». Противопоставлять честь и власть как строгую дизъюнкцию вообще неправильно и невозможно, потому что за преимуществами чести всегда следует и власть, что подтверждается состоянием дел и в истории развития власти Константинопольского епископа во всей Восточной Церкви. Отделить одно от другого можно только в условиях стерильности богословских кабинетов. В реальной истории Константинопольские епископы не претендует на права литургисаний или устроение приходов на чужих территориях, но они таки получат и право суда, и право всяких там «председательств» - т.е., исполнительной власти и кризисного управления. Кстати, а «председательство» и «предстоятельство» применительно к власти во Вселенской Церкви – это одно и то же, или разница кроется в как раз в сидении или стоянии? Мне кажется, что Константинополь согласится на оба варианта, он не гордый. Он, наверное, и на предлежание готов даже пойти.
3. И ладно, допустим, уговорили: Рим и Константинополь равночестны в «русском» понимании. НО! Ахтунг! Соборы говорят о равночестности только Рима и Константинополя. Нигде не говорится, что у того же Иерусалима или Бобруйска такие же преимущества. И вообще, если у всех есть одни и те же преимущества, то это какой-то очень странный хоккей! Какое ж это тогда преимущество, если оно есть у всех?
4. Я, ваш почтенный слуга, являюсь Раковским благочинным – есть такая епархиальная должность помощника епископа в части надзора за порядком в определенном церковном округе, называемом благочинием. Так вот. Я такой же священник, как и все другие священники моего благочиния: у каждого имеется свой приход. Есть в моем благочинии даже те священники, кто старше меня по возрасту, выслуге, наградам и добродетелям. Но ни один из них в ответ на мои благочиннические запросы, связанные с отчетностью, недоуменными случаями, приходскими конфликтами и пр. не может мне сказать: «А ты кто такой? У тебя есть свой приход – вот и вали на него!». Нет, мне, конечно, могут сказать это, если я начну, например, требничать на чужой территории, т.е., мои полномочия не безграничны. Но тем не менее, наличие у меня полномочий, не сводимых к территории моего прихода, налицо.
Или вот есть у нас митрополит, который тоже такой же епископ, как и все другие епископы БПЦ, но есть нюанс. Или вот даже сам Святейший, многая ему лета!.. Раньше, оно конечно, доходило до маразма: митрополитов всея Руси могли рукоположить дважды, а в патриарха – и трижды, но мы ведь знаем сегодня, что это было неправильным: патриарх такой же епископ, как и все. Просто он равнее всех других, правда? Все епископы – в одинаковой степени епископы, но 34-е Апостольское правило настаивает: «епископам всякого народа подобает знать первого из них, и признавать его как главу, и ничего превышающего ИХ ВЛАСТЬ (не честь! – S.L.) не творить без него». Суммарно же эти старшие епископы всех народов знали одного предстоятеля и возносили его имя за богослужением, а Церкви народов не мыслились как нечто канонически независимое.
И вот греки (самые здоровые из них), по существу на том и настаивают, что Константинопольский патриарх – немножечко равнее среди всех других самых равных, и его такая исключительная равность по существу своему ничем не отличается от равенства среди себе подобных благочинного, митрополита, патриарха, находясь с последним, с этим равенством, в отношениях подобия и пропорциональности. В чем здесь подвох?

5. История формирования идеи равночестности абсолютно завязана на столичном значении Рима и Константинополя (это объясняют правила, которые мы процитировали, верования в «духовные» преимущества Рима, как именно кафедры и именно Петра» мы оставим католикам). Притом эти города были столицами не просто государства, а Эйкумены – всего христианского мира (еретики не в счет). А где сейчас столица мира? Что сейчас должно определять первенство кафедр в ситуации, когда Рим отпал, а Константинополь, сузившийся до границ Фанара, – не то, что не столица, а вообще днище мира? Если обнищание и истощение Рима определило необходимость придумать Новый
Рим, то, может, и в правду, сегодня после изничтожения Константинополя нужно было придумать Третий Рим?
Или лучше вернуться к Риму Ветхому? Раньше это было невозможным, но а сейчас кто мешает восстановить единую поместную Православную Римскую Церковь? Почему не избрать одного из нескольких десятков православных епископов, которые и так постоянно обретаются на Западе, и не усвоить ему исстари принадлежащие права? Рим на момент раскола был куда большей дырой, чем сейчас, так в чем вопрос? У меня есть кое-какие ответы, но пока помолчу.

6. Наши предки называли часто свою веру русской, а свой «закон» - греческим. Еще до 1943 года РПЦ чаще называли «Греко-восточной Российской Церковью». Т.е., «греческость», эллинизм являлись декларируемой отличительной чертой, важным ее конструктивным элементом. Греки, как говорил Иван Грозный, «до сего дне лукави суть», оно понятно и бесспорно, но меня немного настораживают появляющиеся «антигреческие» тенденции в нашей повестке – они чем-то напоминают возникновение «антиримскости» при формировании англиканства, в свое время отделившегося от латинства в пользу «английскости». Наш этот условный «глубинный Тюбинген» – это круто, конечно. Но никому не кажется, что мы настолько увлеклись борьбой с «папизмом», что начали разрушать идею первенства и преимуществ, незаметно все далее и далее подвигая каноническую картину к протестантской экклесиологии какого-нибудь «Англиканского содружества» притом даже без loyalty любой иной, «центральной» кафедре, кроме одной единственной – своей родной и любимой? Почему бы и нет, спросят некоторые. А потому, что это предсказуемо войдет в противоречие с эллинской ортодоксией – в том виде, в котором мы ее наследовали от греков, и на которой они настаивают и сейчас. Греки в подтверждение своей позиции всегда, как минимум, на одну цитату найдут больше, чем мы. Как мне видится, не нам и не сегодня играть с греками в каноны Греческой Церкви.

В прочем, не в силе Бог, а в правде, а правда – она у того, кто может править. Чем закончится очередной передел мира, предположить сложно. Результаты канонических споров во многом будут зависить от результатов споров иного рода. Но история знает много примеров, когда выигрывали те, кто сделал ставку на хромых лошадей – именно такие выигрыши отличаются своими колоссальными размерами.
Не оставляйте свои молитвы о мире всего мира, благостоянии Святых Божьих Церквей и соединении всех. И о том, чтобы не развалилось то, что пока еще объединено. Ну, и обо мне заодно, чтобы и мне не развалиться.

Сакральное и профанное

Вот, что я нашел у преподобного Паисия Святогорца: «Греческий язык имеет "язык" от огненных языков Святой Пятидесятницы (Деян. 2, 3). Никакой другой язык не может передать догматы нашей веры. А поэтому, по Промыслу Божию, Ветхий Завет был переведен семьюдесятью толковниками на греческий язык и Евангелие тоже было написано на греческом. Если кто-то, не зная древнегреческого языка, занимается догматикой, то он может впасть в заблуждение»...

Так что, любители церковнославянского, окститесь! В очередь!

В житии святых равноапостольного Кирилла, одного из Солунских братьев, просвещавших славян, можно обнаружить едва ли не первое осуждение «трехъязычной ереси». Там приводятся такие слова молитвы святого: «Услышь мою молитву и сохрани верное стадо Твое, пасти которое Ты поставил меня грешного и недостойного раба Твоего. Избавь это стадо от всякого безбожия и нечестия и от всякого многоречивого еретического языка, говорящего на Тебя хулу. Погуби трехъязычную ересь и возрасти во множестве Свою Церковь».
Была ли такая ересь? Было ли то, что было, действительно ересью? На каком соборе она была осуждена? Не важно, была она или нет, но мы ее все равно победили – по крайней мере, так думает митрополит Илларион (Алфеев): «Трехъязычная ересь была преодолена, хотя ее рецидивы, т.е. попытки провозгласить какой-то язык "сакральным" не раз встречаются и в последующей истории Церкви».

Немного истории вопроса.

…Сначала были евреи, которые верили в исключительность своего языка и самих себя. Правды ради, стоит заметить, Галаха не все гойские языки считает одинаково неприемлемыми, допуская, что при определенных случаях свиток Торы и свитки других книг Танаха могут быть написаны также и на греческом языке. Талмуд учит этому, основываясь на сюжете благословения Ноя своему сыну Иафету (Быт.9:27), где дословно сказано: «И даст же Бог красоту Иафету, и да вселится он в шатрах Сима». «Красота Иафета», опущенная в Синодальном переводе, с точки зрения иудейских толкователей, и есть греческий язык, наиболее красивый из всех языков, который и будет пребывать в шатрах Сима, т.е. в синагогах, которые во всем Танахе аллегорично называются шатрами. Однако нужно знать, что речь идет именно о древнегреческом языке, который не используется в наши дни, как пишет Рамбам (XII в.). Поэтому сегодня и для евреев рассеяния, не знающих иврит, нет смысла писать священные книги на древнегреческом – проще сразу учить их ивриту.

…Потом появились греки со своей исключительностью: и они сами о-го-го, и их язык лучше всех – апостолы-де не случайно не на еврейским писали. Нужно заметить, что греки относились к славянским (и прочим) переводам терпимо и с изрядной долей снисхождения. Как к собачкам, которые ходят на задних лапках: получается плохо, но вызывает умиление. Не всем же посчастливилось родиться греками – это нужно понять и простить. Главное, чтоб сами варвары, помнили, кто они, а кто греки.

...У латыни тоже не сразу открылись терминологические таланты – достаточно вспомнить, как латинян подбрасывало вокруг проблематики «просопон» и «ипостазис» да другой терминологии… Но потом ничего – втянулись, да так, что тоже начали утверждать, что больше такое ни у кого не получится: и вообще не случайно пилатовы титлы на Кресте Господнем были только на трех языках (еврейском, греческом и латинском). Так и появилось католическое учение о tres linguae sacrae («трех священных языках»), tres linguae sapientales («трех языках мудрости») или tres linguae praecipuae («трех исключительных языков»), восходящее к самому свт. Иларию Пиктавийскому (IV в.) и блж. Августину Ипонтскому, причем у последнего эти три языка обросли дополнительным символизмом. Еврейский язык у него символизирует Закон Божий, греческий – мудрость, латинский – власть. Св. Исидор Севильский (VI-VII в.) поддержал этот тренд и впервые по отношению к этим языкам использует определение «sacrae» - «священные», «сакральные».



Вспомним, что святые братья Кирилл и Мефодий были уличены в ереси немецкими епископами и вызваны в Рим именно за свои переводы и службы на «варварских» языках (св. Кирилл предварительно даже присел на два года в тюрьму за свою несанкционированную переводческую деятельность). Но нужно отдать должное: папа Римский Адриан II занимает сторону святых просветителей славян и благословляет славянское богослужение, которое не факт, что везде было византийским, мягко скажем... Но, тем не менее, с течением времени латынь на Западе становится единственным приемлемым языком. Греческий там был мало известен и фактически невостребован до эпохи Возрождения, а еврейский – до эпохи Реформации.

...Протестанты тоже разделяли концепцию священных языков, но с ограничением и изменением. Они отказались от сакральности латыни, но продолжали настаивать, что еврейский есть lingua sacra par excellence – священный язык по преимуществу. В полемике с католичеством и в своей переводческой деятельности протестанты возлагали большие надежды на изучение библейского иврита, а Берингер (1599) и вовсе заявил, что иврит был древнейшим языком Адама и Евы, на нем говорил сам Бог, что во Второе Пришествие Мессия будет говорить на еврейском и поэтому изучение этого языка также является важным инструментом миссии среди евреев и дальше без него никак от слова «вообще». Некоторые библеисты до сих пор настаивают, что нам ни за что не понять Новый Завет, если изначально не предположить, что все сказанное в нем впервые прозвучало на еврейском, а уже позже было переведено с устного еврейского на письменный греческий. Ну, вы ж понимаете: Инквизиция давно уже не та...

Но удивительно вот что: наверное, у каждого перевода есть славное прошлое и… странное настоящее. Любой перевод в процессе возникновения требовал определенного мужества, героизма, самопожертвования от переводчиков, но, состоявшись, он сам формировал вокруг себя репрессивную среду, которая на территории своего культурного влияния делала все возможное, чтобы не допустить появление и использование новых переводов – ведь, они «не использовались предками, разъединяют, не могут, не подходят, некрасивы по сравнению с» и пр…
Я вот посмотрю на вас, борцов за белорусские переводы, какие бесы из вас начнут выходить, когда, реализовав все свои мечты, вы столкнетесь с требованием перевести Писание и богослужение на полещукский язык или диалект страны Великих Шабанов.

Вот, что скажу я вам, друзья, в заключение. Как по мне, так то, что не может быть выражено на вашем языке, не может претендовать на спасительную Истину. Поскольку то, что предназначено, только для греков или специалистов в области древнегреческого, не может быть Истиной, просвещающего всякого человека, грядущего в мир. Свойства священного и сакрального могут быть атрибутированными не к языку, а к тому, что на нем сказано.
Но некоторые «афинейские хитросплетения», таки да, на самом деле не понять и не оценить без докторской по классической филологии. Поэтому дерзайте, если оно вам очень надо.
Всем – бобра!

Злой батюшка

«Пиф-паф - ой-ой-ой». Недавно пересматривал этот мультик… Вот заморочились же авторы: целую оперу написали по приколу. Трагизм, помноженный на экспрессию и динамику – шедевр! Кто не видел, посмотрите мультфильм целиком (следующий ролик).
Мне помнится реакция моей старшей дочки, когда она впервые увидела это произведение. Этого охотника она приняла за… злого батюшку. Я пытался объяснить, что к чему, но в сухом остатке у нее все равно вышел батюшка, который еще был не только злым, но еще и охотником. Конечно, это мультфильм для взрослых. А сегодня – и для достаточно взрослых.

Но батюшки и на самом деле бывают разными – каждый для себя эту горькую правду открывает в разное время и при разных обстоятельствах...

Копи и кайся

Про «светскую власть» в Церкви я уже не так давно писал… А вы знаете, что православный Восток не чурался и индульгенциями – вплоть до середины XX века? И здесь мы имеем дело не с омонимией, где одинаковые термины обозначают разное, а именно с тем, за что наши противокатолические брошюрки ругают католиков. Буквально имеются ввиду грамоты, которые мог получить любой (и часто – за деньги) во оставление грехов. «Разрешение, подававшееся этими грамотами, согласно Хр. Яннарасу, не было связано с участием верного ни в таинстве покаяния, ни в таинстве Евхаристии».

У о. Кирилла (Говоруна) есть на эту тему интересная статья – можно было бы сделать просто репост, но у меня есть несколько попутных замечаний.
Батюшка связывает возникновение этого обычая с католическим влиянием на Балканах, установившимся с 1622-го года благодаря учреждению Sacra Congregatio de Propaganda Fidei и распространенной практике греков получать образование у латинян. Но он сам же противоречит себе, когда замечает, что исследуемая практика имела широкое распространение уже и в XVI-ом веке. Он пишет: «Трудно определить, когда индульгенции, среди греков известные как "apheseis" и "sygchorochartia", вошли в обиход православных, живших под турецким игом. Они были достаточно распространены уже в шестнадцатом веке. В начале восемнадцатого века Иерусалимский патриарх Досифей Нотарас (1641-1707) пишет об индульгенциях как о всем известной и древней традиции: «Возобладал обычай и древняя традиция, которая известна всем, чтобы святейшие патриархи давали церковному народу грамоту об отпущении грехов (sygchorochartion)».

А кто такой патриарх Досифей II Натара(с) помните? А я напомню! Это Иерусалимский патриарх (1669—1707), трудами которого было издано огромное количество святоотеческих писаний, открыты богословские школы и библиотеки. Патриарх Дионисий составил послание, принятое поместным Иерусалимским (Вифлеемским) Собором 1672 года. Текст послания, известный как «Исповедание Досифея» лег в основу «Послания патриархов восточно-кафолической Церкви о православной вере 1723 г.», приобрётшего большое значение в православном мире и считающегося одним из символических текстов Православной Церкви.
Т.е. патриарх Досифей не был «тайным католиком»: получил образование в Константинополе и был выдающимся антикатолическим полемистом своего времени, всячески боровшимся с латинскими идеями (и с кальвинистскими тоже). И я не удивлюсь, если он прославлен греками среди святых.

Константинопольский собор 1722-го года осудил латинское учение в его главных отличиях от православного. В окружном послании Собора говорится: «…удаляйтесь от нововведений и новшеств латинян, которые не оставили ни одного догмата, таинства и предания Церкви, которое бы не разорили бы или не исказили». Как мы сейчас увидим, учение об индульгенциях латиняне тоже исказили. Но как? Это объяснит следующий Константинопольский собор 1727-го года, который стал продолжением предыдущего. Собор подтвердил практику выдачи индульгенций, и заявил, что власть выдавать оные имели все пять патриархов, а не только Римский: «Говорить, что власть давать [индульгенции] имеет только Римский папа, есть явная ложь». Очевидно, что греки критикуют не учение об индульгенциях, а узурпацию Римом права на индульгенцию.
Константинопольский собор 1838 года продолжит свою полемику с латинством и унией и в своем Окружном послании осудит «ужасное и неслыханное злоупотребление, происходящее от дерзости, по которой епископы Рима святейшие (…) предметы священной Христовой веры используют как средство добывания денег». Т.е., собор просто приписывает католикам и осуждает банальную симонию – торговлю таинствами. Любой знакомый с католическим учением об индульгенции прекрасно знает, что индульгенция по определению – не торговля прощением за деньги! Т.е., собор критикует злоупотребления индульгенциями, а не сами индульгенции. Замечу, что Рим еще в 1567 году устами папы Пия V запретил любое предоставление индульгенций, включающее какие-либо денежные расчёты…

И, кстати, насчет денег. Отец Кирилл приводит удивительный пример: «Даже такой богослов и знаток канонического предания Церкви как преп. Никодим Святогорец не только не отвергал, но и следовал практике индульгенций. Так, в своем письме епископу Стагонскому Паисию, который в то время находился в Константинополе, датированном апрелем 1806-го года, он просит его взять в патриархии "разрешительную грамоту" для одного "живого монаха", тоже по имени Никодим, и прислать ему. Он обещает ему, что вышлет деньги, необходимые для покупки грамоты, как только узнает, сколько она будет стоить…». Видать, не дешевое это было удовольствие…

Батюшка делает предположение: у нас-де практика индульгенций не получила распространение потому, что Русская Церковь, якобы, была меньше подвержена западному влиянию. Спорно! Если учесть все то, что происходило с нашей Церковью после петровских реформ, и сравнить две картины... Думаю, корректнее было бы сказать, что наша Церковь в этом вопросе оказалась больше подвержена влиянию… протестантизма, наличием которого нас нередко упрекала латинская сторона (протестантское отрицание индульгенции было во многом основано на отрицании культа святых, кафоличности Церкви в ее латинском понимании и пр.). Притом этот протестантизм (настоящий и мнимый) местами влиял на нас больше, чем хотели на нас повлиять сами греки непосредственно – особенно, если вспомнить, как непросто складывалась история взаимоотношений между греками и Москвой вокруг вопроса о передаче Киевской митрополии. Т.е., политическая канва не была самой благоприятной для «грекофилии без границ».

Попутно заметим, что архиепископ Василий (Кривошеин) в свое время предпринял «Обзор существующих Символических Документов» и сделал вывод о том, что все они в той или иной степени… эмм… скажем так, несовершенны либо по форме, либо по содержанию, и настаивал на необходимости составления нового всеобщего исповедания, которое было бы вне всяких внешних влияний и полемических контекстов принято всей Церковью вообще, а не… всей Церковью без Русской, как это было ранее. И я согласен! С этим нужно что-то делать! Примите же уже хоть что-нибудь всеобщее и все вместе! Литургию, хотя бы, послужите все разом! А если и это не можете, то просто соберитесь, не служите и ничего не решайте, и не у Престола, а у костра за чашкой кофе по-восточному, спойте «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались». И даже это уже будет огромным шагом вперед.

…Я нахожу крайне сомнительным предположение о. Говоруна о том, что грехи «заразились индульгенцией» от латинян в названную эпоху – ведь она, эта эпоха, была временем именно яростной антикатолической полемики. Хотя остается бесспорным, что проблематика богословского развития Востока (если это было развитием) была во многом навязана именно Западом – в границах осмысления результатов католико-протестанской полемики, а некоторые «формы» индульгенций и контексты ее употребления у латинян были и остаются сложноотличимыми от определенных принятых в Православии практик (общая исповедь, разрешительные молитвы, влагаемые в руки покойникам, антиковидные освобождения от необходимости посещать храм и пр.).

В общем, друзья, если не хотите продешевить, никогда не торгуйтесь в вопросах веры. И помните: если человек так и остался какашкой, то не поможет ему никакая бумажка – кем бы она ни была выписана: папой Римским, Константинопольским, Московским, Бобруйским… Да хоть всеми вместе взятыми!
В видении Павла Препростого помните, что было? Духовник покрыл голову епитрахилью и стал читать молитву на человеком: «прощаю и разрешаю», а Господь такой: «А Я не прощаю и не разрешаю»… И дело ж ведь даже не в том, были ли тогда разрешительные слова сказаны устно или же написаны на бумаге, являлись они индульгенцией (от лат. Indulgeo - «терпеть, позволять», т.е., в ц.слав. переводе: «разрешением») за кэш, или священник сам еще денег дал…
Загвоздка там была совсем не в догматике и даже не в канонике, а в чем-то другом. И вот это «что-то другое» – оно везде главная всему причина, которая тщательно маскирует себя за поводами и следствиями.

Лекарство от слепоты


  • "Когда же подходил Он к Иерихону, один слепой сидел у дороги, прося милостыни, и, услышав, что мимо него проходит народ, спросил: что это такое? Ему сказали, что Иисус Назорей идет. Тогда он закричал: Иисус, Сын Давидов! помилуй меня. Шедшие впереди заставляли его молчать; но он еще громче кричал: Сын Давидов! помилуй меня. Иисус, остановившись, велел привести его к Себе: и, когда тот подошел к Нему, спросил его: чего ты хочешь от Меня? Он сказал: Господи! чтобы мне прозреть. Иисус сказал ему: прозри! вера твоя спасла тебя" (Лк.18.35-42).

В древнем обществе не было пособий по инвалидности, и все те, кто не мог зарабатывать своим трудом или находиться на иждивении своих близких, должны были просить милостыню.Калеки сами объединялись в небольшие группы, компенсируя инвалидность друг друга и сопротивляясь инерции десоциализации.Такая судьба считалась печальной и незавидной: еще бы, ведь речь шла об увечии, нищете, одиночестве и отсутствии будущего. Но в самом по себе этом статусе не было унижения – так же, как нет сейчас унижения в том, чтобы получать пенсию от государства, пусть даже и нищенскую. В качестве липкого посредника государство в вопросах социального обеспечения почти полностью отсутствовало, но роль религиозных институтов здесь возрастала многократно и была едва ли не основной в их социальной повестке. Впрочем, и духовенство могло паразитировать на бедных, «поедая дома вдов» и при этом «долго молясь».
Уровень обеспечения нищих зависел от двух факторов: от благосостояния региона и благочестия его населения. В принципе, во всех религиях помощь бедным вменялась не только в качестве «дополнительной» добродетели, но еще и обязанности. Разумеется, ветхий иудаизм здесь – не исключение…



Иерихон был процветающим городом с хорошим климатом, и наш слепой, несомненно, собирал неплохую милостыню, особенно тогда, когда через город шло множество паломников, направлявшихся на праздник в Иерусалим.
Слепой неожиданно услышал какое-то движение толпы и спросил, что здесь происходит. Ему объяснили – наверное, его же зрячие коллеги. И он тут же закричал: «Иисус, Сын Давидов! помилуй меня». Напомню, «Сын Давидов» - мессианское приветствие, которое вносило в общество разногласие и разделение (см.: Лк: 2: 34-34). На слепого тут же начали шикать и цыкать, требуя, чтобы он прекратил.
— Успокойся! Куда ты, нищеброд и дурак, своим свиным рылом да в калашный ряд лезешь! Видишь, мудрецы еще не определились! Видишь, господа друг другу на ноги наступают! А начальник налоговой – аж на дерево залез… А ты, ишь!
Но больше всего, наверное, на него рычали его же сотоварищи:
— Ну хорошо же сидели, на классном месте! Всё было здорово! Зачем ты так нас всех подставляешь, а?
Всем всегда есть что терять.
Но слепой не унимался и кричал все громче и громче – до тех пор, пока не услышал от Господа эти заветные слова: «Твоя вера спасла тебя»...

В нашей жизни всегда очень много причин, для того, чтобы заткнуться, дать назад, успокоиться, отложить свой крест в сторонку и начать оправдываться ссылками на чью-то злую волю или тяжесть обстоятельств. Не быть христианином энергетически выгоднее, чем им быть. Конформистом быть проще...

В общем, такая вот сложносокращенная проповедь с пропущенной моралью получилась.
Всем – благословенной трудовой недели.